Герои Таганрога

— А как же вы с немцами бороться собираетесь? — спросил Василий.

— А мы пока не боремся, мы вредим.

— И что ж, успели навредить?

— У нас в большом амбаре фрицы семенной фонд закладывают, вот мы и надумали бирки на мешках поменять.

— Для чего? — не понял Василий.

— Ну, на яровые — озимые повесить, а на озимые — яровые. Вместо урожая немцы шиш соберут.

— Этого ни в коем случае делать пока нельзя, — мрачно сказал Василий. — До урожая еще год жить, а за это время и наши вернуться могут. Кому же вы навредите?

— Если наши придут, мы обратно все перевесим.

Афонов промолчал, задумался. Он понял, что этих лихих ребят нельзя оставлять на произвол судьбы. Иначе они могут провалиться на пустяковом деле, погибнут без пользы. А если ими руководить, если направлять их действия, немалую помощь окажут они своим односельчанам да и городскому подполью в тяжелые дни фашистской оккупации.

Чтобы окончательно убедиться в надежности этих людей, Василий договорился с Акименко, что пришлет человека за ящиком с патронами.

— А хотите, мы сами их вам доставим. Шубин часто на мотоцикле в Таганрог приезжает, — предложил Акименко, уже прощаясь.

— Что ж, можно и так. Привозите сюда, к Максиму Плотникову. Ты как, Максим, не возражаешь?

— Пусть привозят ко мне, спрячу в хорошем месте.

Когда Акименко ушел, Василий сказал, обращаясь к Максиму:

— Кроме твоего дома, они ни к кому не должны ходить. И, кроме тебя, никто о них знать не должен. Эту группу в Михайловке поручаю лично тебе. Через тебя и связь с ними поддерживать будем. Ясно?

* * *

На очередном совещании штаба предложение Морозова о создании боеспособных дружин было принято единогласно. Решили организовать три боевых отряда. Командование ими поручили Георгию Тарарину, Виктору Гуде и Федору Перцеву. Это были наиболее грамотные и наиболее зрелые в военном отношении люди.

Максим Плотников, как ответственный по сбору оружия, получил указание распределить винтовки, автоматы и боеприпасы и выдать их поровну представителям каждого отряда. Казалось, все устраивалось как нельзя лучше. Подпольщики Таганрога готовились к решительным боям с гитлеровскими захватчиками. Руководители городского центра ожидали возвращения своих посланцев с той стороны.

Морозов еще спал, когда в землянку заглянула мать.

— Николай! К тебе Андрей Афонов пришел.

— Сейчас. — Морозов поднялся с топчана, натянул рубашку, брюки, зашнуровал ботинки и стал выбираться из своего убежища.

Возле дома на крыльце стоял связной штаба Андрей Афонов.

— Идемте быстрее. Василий вызывает, — сказал он, не успев еще отдышаться после быстрого бега.

— Что-нибудь случилось? — насторожился Николай.

— Не знаю. Кажись, кто-то с той стороны пришел, — ответил Андрей, опуская глаза. — Я к нему по делу зашел, а он как шуганет. «Живей, — говорит, — за Морозовым. Чтоб одна нога здесь — другая там». Вот я и примчался.

— Откуда же ты узнал, что с той стороны пришли?

— Так у Василия Николай Каменский сидит, — выпалил Андрей.

— Мама! Я ухожу! — крикнул Николай в раскрытую настежь дверь.

— Постой! Съешь хоть бурак. Опять целый день голодный пробегаешь, — Мария Бенедиктовна выбежала на крыльцо, но сын уже исчез за калиткой.

Морозов торопился. Радостное возбуждение не покидало его. «Наконец-то! Значит, связь с Красной Армией восстановлена. Теперь хоть не будем работать вслепую. Можно рассчитывать на помощь с той стороны».

В комнате Василия Николай увидел сидевшего рядом с хозяином свежевыбритого человека. Волосы его были аккуратно зачесаны назад, из-под пиджака виднелась белая отутюженная рубашка, но лицо выглядело усталым.

— Знакомься, Морозов. Это и есть Николай Каменский, — сказал Василий каким-то неестественно хриплым голосом и мрачно кивнул на продолжавшего сидеть человека.

Пожимая холодную руку Каменского, Морозов никак не мог поймать его взгляда. Карие глаза его бегали по сторонам.

— Что ж, Каменский, может, я чего и не понял, расскажи-ка еще раз, все с самого начала. Пусть твой тезка теперь послушает. Садись, Николай, — предложил Василий, пододвигая Морозову стул.

— Чего же рассказывать? Не верят нам на той стороне, вот и весь сказ.

— Нет, нет! Давай уж по порядку, — в голосе Василия послышались повелительные нотки.

По-прежнему избегая взглядов Морозова, Каменский начал рассказывать:

— Отплыли мы от берега вместе с Пономаренко. Подальше в море подались. Немцы с обрыва прожектором воду щупали. От луча мы под пояса подныривали. Проскользнет свет над головой, мы опять на поверхность. Далеко уже ушли, когда я вынырнул, а Пономаренко нет. Пояс его пробковый возле меня болтается, а самого не видать. Позвал — не откликается. Может, захлебнулся, может, судорогой свело. Страшно стало одному. Я хотел было назад вертаться. Да совестно стало, что задание не выполнил. Поплыл дальше. Вода теплая, что молоко парное, я и плыву, звезды считаю. Так всю ночь и барахтался. Погребу руками, передохну малость и снова гребу. К рассвету до середины залива добрался. Гляжу, до этого и до того берега одинаково рукой подать, только попробуй дотянись. И от холода уже зуб на зуб не попадает. — Каменский облизнул пересохшие губы, посмотрел на Афонова и попросил: — Дай-ка водички попить.

Василий встал, вышел в коридор, вернулся со стаканом воды. Каменский выпил ее торопливо большими глотками и продолжал:

— Днем у самого берега меня матросы с катера заметили. Подплыли, выволокли из воды. Кто такой? Откуда? Я им все рассказал, попросил в штаб к начальству доставить. Они меня перво-наперво покормили, бельишко помогли выжать и подсушить. На берег доставили, только не в штаб я попал, а в особый отдел. Тут-то и начались мои муки. Хоть кол на голове теши. Я им о нашем подполье рассказываю, а они знай одно твердят: шпион, вражеский лазутчик, рассказывай, кем послан, с какими целями.

Три дня допытывались. Я им одно, они мне другое. Отвезли в трибунал. А там быстро. Пятнадцать минут — и приговорили к расстрелу. Два дня в ростовской тюрьме продержали. Ночью перевезли в какой-то товарный вагон на железной дороге. Там еще человек сорок арестованных. На мое счастье, немцы бомбить эшелоны стали. Наш вагон набок свалился. Выбрался я из-под обломков, убежал в ночь. Пошел на северо-запад. Возле Матвеева Кургана через фронт перебрался. Больше недели до Таганрога топал. Только к рассвету домой пришел. Побрился, переоделся — и сюда. Вот он, весь я перед вами. Хотите — верьте, хотите — нет.

После минутного молчания Каменский взял с подоконника стакан и протянул Василию:

— Принеси еще водички. В горле все пересохло.

И опять он звучно пил большими глотками. И Морозов и Афонов пристально смотрели на него, пытаясь понять то, что услышали. Вдруг пустой стакан выскользнул из руки Каменского и, упав на пол, не разбившись, покатился в сторону.

— Ладно, иди домой, отдыхай, — буркнул Василий, поднимая стакан.

Каменский тяжело встал с табуретки. Когда он вышел, Василий спросил: