Герои Таганрога

Вот и дом сорок восемь. Валентина остановилась у ворот, огляделась и, подождав, пока Петр подошел поближе, сказала:

— Ступай один. Здесь и переночуешь. А завтра я за тобой приду.

— Я и сам не заблужусь, — тихо отозвался он.

— Так приказал Василий. Иди! — Валентина повернулась и зашагала дальше.

Когда Лида Лихолетова провела Петра в комнату, он не сразу узнал отца. За эти несколько дней Кузьма Иванович резко изменился. Даже при свете керосиновой лампы Петр заметил новую седую прядь в его волосах, осунувшееся лицо и какой-то необычный страх и боль во взгляде. Это были глаза человека, пережившего нечто ужасное.

— Батя! Родной! — Петр бросился к отцу в объятия и тут же почувствовал, как тот вздрагивает всем телом. — Что ты, батя! Ну, успокойся, успокойся, прошу тебя.

Лида и ее мать молча стояли поодаль.

— Петруша, один ты теперь у нас, — рыдая, произнес отец, — Нет больше Раечки, и Валеньки нет. Убили, проклятые, наших девочек.

Петр еще крепче прижал отца, сердце у него зашлось от боли. Он не помнил, как усадил отца, как сам присел за столом напротив. Несколько минут он не мог выговорить ни слова. А когда оба они немного успокоились, попросил:

— Расскажи, батя! Расскажи все по порядку.

— Чего же рассказывать?.. Привели нас в ту ночь в эту... в полицию... Всех в одну камеру посадили... Только девочек и Леву Костикова поместили отдельно. — Голос у старика прерывался, он говорил отрывисто, то и дело надолго умолкая, глядя куда-то в угол невидящими, опухшими от слез глазами. Потом рыдания снова начинали душить его, и все, кто был в комнате, молча ждали, пока он успокоится. — А с утра... допросы... У Стоянова — железная линейка... Он ею — по голове... Искры из глаз сыпятся... Только мы договорились терпеть, не стонать... Чтоб ни одного звука. Чтоб не было радости этим гадам... Терпели... И Николай Григорьевич не давал никому унывать... Придет с допроса, улыбается... Один раз вернулся в камеру — руку показывает. Говорит: «Никогда прежде маникюра не делал, а теперь, посмотрите, немцы сделали»... Они ему, подлые души, булавки под ногти втыкали... Конечно, и Раечке с Валей тоже досталось... Когда увозили, я их в окошко увидел. На Раечке кофточка вся изодрана, рука тряпкой повязана. А Валентина, та...

Петр что было сил стиснул зубы. Лидия Лихолетова, прикусив кончик шерстяного платка, наброшенного на плечи, тихо всхлипывала.

— Но все наши муки ничто по сравнению с тем, что вынес Лева Костиков. Истинный он великомученик... Они ведь порешили, что он и есть самый главный. Они, брат ты мой, за ноги его к потолку подвешивали, пятки жгли. А потом со спины кожу полосами снимали... Это Николай Григорьевич видел... Пришел в камеру, а сам чуть не плачет. «Лучше бы, — говорит, — со мной такое...» А он молчал, Лева... А сегодня утром собака Стоянов зашел в нашу камеру, прочитал по бумажке фамилии... Все мальчики в коридор вышли. Слышим, девочек вывели... Мы — к окнам. Гляжу, во дворе две крытые машины стоят. В последний раз Валечку и Раю увидел. Они обе за руки держались. А Леву Костикова мальчики поддерживали. Сам-то он и идти не мог... Погрузили их всех на одну машину. Туда же и немцы с автоматами влезли. А на другую полицаи с лопатами забрались. Так и повезли их...

— Вы-то как же? — спросила старика Лихолетова.

— Нам ничего... Нас, родителей, потом Стоянов взашей из полиции вытурил... Вот и вернулся я... — Старый рыбак умолк, посмотрел на сына: — А тебе, Петруша, уходить надо из города. Не дай бог, поймают... Наши-то совсем рядом. Ступай через фронт...

— Нельзя мне, батя. Я теперь, пока Стоянова не убью, не успокоюсь.

Кузьма Иванович понимающе опустил тяжелые, опухшие веки.

XVI

Вечером Василий Афонов зашел к Максиму Плотникову. Хозяин еще не вернулся с работы, но в комнате его уже ждал руководитель подпольной группы села Михайловки Акименко.

Поздоровавшись с ним, Василий присел возле жарко натопленной печки, тяжело вздохнул. Гибель Николая Морозова и других товарищей не выходила из головы. А тут еще наступление Красной Армии приостановилось где-то между Ростовом и Таганрогом. «Что предпринять? Как согласовать действия подпольщиков с советским командованием?» — эти вопросы мучили Василия уже несколько дней.

А боевые дружины ждали только сигнала городского подпольного штаба, чтобы выйти на улицы Таганрога и с оружием в руках вступить в открытую борьбу с оккупантами. И этот сигнал должен был дать он, Василий.

Все было предусмотрено заранее до мелочей. В условленном месте круглосуточно дежурил связной штаба Андрей Афонов, который готов был сразу же оповестить товарищей о начале восстания. На своих квартирах безотлучно находились связные боевых дружин, через которых было намечено передать сигнал в многочисленные подпольные группы. Все городское подполье — около пятисот человек — притаилось в ожидании долгожданной команды.

Боевые дружины должны были атаковать охрану лагеря военнопленных, захватить порт, перекрыть улицы, по которым будут отступать немцы. Тарарин и Сусенко отвечали за сохранность завода «Гидропресс». Костя Афонов обеспечивал охрану кожевенного завода. Аким Подергин организовал группу по охране мостов. Словом, советские патриоты ждали только сигнала. А Василий медлил.

Он тоже ждал. Ждал, когда передовые части Красной Армии завяжут бой на окраинах Таганрога. Он понимал, что без этого преждевременное вооруженное восстание подпольщиков будет обречено на провал. Понапрасну погибнут люди, доверившие ему свои жизни, люди, которые должны сохранить от разрушения город и промышленные предприятия.

Через связных Василий узнал, что на случай отступления немцы уже подготовили специальные команды саперов и факельщиков для уничтожения заводов и фабрик, больниц и складов. Но пока гитлеровцы выжидали. Они спешно подбрасывали к фронту свежие силы. Ночами через город на восток двигались новые танки и самоходные установки, колонны грузовиков подвозили пехоту.

«Как же узнать, когда Красная Армия вплотную подступит к городу? Как угадать тот самый момент, когда вооруженное восстание будет наиболее своевременным?»

Размышляя над этим в который раз, Василий невольно вспоминал Николая Морозова. За год совместной работы в подполье он успел привязаться к этому спокойному, рассудительному человеку, полюбил его за прямоту, за стойкость и за необыкновенную чуткость к людям. Да, да, именно чуткость и какая-то особая теплота, с которой Морозов относился к своим товарищам, располагали к нему всех. Его любили. Ему подчинялись беспрекословно. И теперь, именно теперь, когда необходимо было спокойно, взвесив все «за» и «против», принять ответственное решение, Морозова не было рядом. Василий больше других ощущал утрату, которую понесло таганрогское подполье.

Раздумывая над этим, Василий неотрывно глядел на пламя, полыхавшее в русской печке, на раскаленные, пышущие жаром угли. Он, казалось, забыл обо всем, что окружало его, забыл, что рядом сидит Акименко. Лишь когда растворилась дверь и в комнату грузной походкой ввалился Максим Плотников, Василий оторвал взгляд от пламени, обернулся к хозяину.

— Что нового? — спросил Плотников, снимая короткий полушубок и оглядывая по очереди то Василия, то Акименко.

— Сидим у моря и ждем погоды, а заодно и своих, — попытался пошутить Василий. — Так, что ли, Акименко?