Герои

– Надеюсь, ты будешь держать щит за меня?

– Я же говорил, что стою за тебя до окончания битвы.

– Говорил.

– Ну так битва окончена.

– Битва, Зобатый, не кончается никогда, ты это знаешь.

Доу молча смотрел – половина лица на свету, один глаз поблескивает из темноты, – и Зоб начал изливать причины и доводы, о которых его и не спрашивали:

– Видишь ли, для этой задачи есть люди и получше. Моложе. У которых и колени поздоровей, и руки покрепче, и имена позвучнее.

Доу просто смотрел, не перебивая.

– А друзей я скольких за эти дни потерял. Так много, что уже невмоготу. Брек ушел. Жужело и тот сгинул.

Не хватает духу-то признаться, что невыносимо смотреть, как Доу будет забивать на круге Кальдера. И что вера его может пошатнуться.

– Времена переменились. Для таких, как Золотой с Железноголовым, я все равно не указ. Они меня ни во что не ставят, ну а я их тем паче. Вот все это, и… и…

– И вообще, с тебя хватит, – подсказал Доу.

Плечи у Зоба поникли. Как ни горько это принять, но итог-то именно такой.

– С меня хватит.

Пришлось стиснуть зубы и изобразить улыбку, иначе потекли бы слезы. Эта фраза обрушилась всем сокрушительным весом. Жужело с Дрофдом, и Брек, и Атрок с Агриком. А сколько еще других. Череда мертвых, уныло уходящая в смутную глубину памяти, оставляя после себя лишь чувство вины. Череда битв, сквозь которые пришлось пройти, побед и поражений. Принятых решений, верных и неверных, каждое висит на ногах отдельной гирей.

Доу кивнул, аккуратно посылая меч обратно в ножны.

– У всех у нас срок годности ограничен. Человеку с твоим опытом не в чем себя упрекнуть. Ни за что и никогда.

Зоб еще сильнее сжал зубы, сглотнул слезы.

– Ты, я думаю, найдешь себе на эту работу кого-то еще… – выдавил он сухой остаток слов.

– Уже подыскал, – Доу кивком указал в сторону двери. – Дожидается снаружи.

– Вот хорошо.

Хлад, пожалуй, справится не хуже, а то и лучше. Все-таки каждому по делам его, а не так, как судачит народ.

– На-ка вот, – Доу кинул через комнату, а Зоб подхватил что-то увесистое – судя по звону, монеты. – Двойная позолота, и еще кое-что сверху. Чтоб было на что обосноваться.

– Спасибо, вождь, – сказал Зоб.

Он-то уж дожидался ножа в спину, а никак не кошеля в руки.

Доу упер меч в землю.

– Чем займешься-то?

– Да вот, был плотником – тыщу лет назад, язви ее. Думал, может, вернусь к этому ремеслу. Поработаю малость с деревом. Глядишь, сколочу пару гробов, хотя в мирной жизни друзей хоронишь не так часто.

– Хм. – Доу задумчиво вращал меч большим и указательным пальцами, кончик ножен постепенно вкручивая в землю. – А я своих уже всех перехоронил. Кроме тех, кто сделался мне врагами. Знать, туда дорога и заводит каждого бойца?

– Если идти по ней достаточно далеко, в самый конец.

Зоб еще постоял, но Доу не отзывался. Поэтому он сделал вдох и повернулся уходить.

– А я вот горшками занимался.

Зоб остановился с рукой на дверной ручке; волосы на шее встали дыбом. Однако Черный Доу по-прежнему стоял на месте, задумчиво оглядывая свою руку в шрамах, буграх и коростах.

– Был подмастерьем у горшечника.

Доу фыркнул.

– Тоже чертову кучу лет назад. А потом пошли войны, и я взялся за меч. Всегда думал вернуться назад к прежней жизни, да… оно вишь как складывается. – Он сощурился, легонько потирая кончик большого пальца об остальные. – Глина, она… У меня от нее руки были такими… мягкими. Представь себе.

Когда он поднял взгляд, в глазах у него светилась улыбка.

– Удачи тебе, Зобатый.

– Эйе.

Зоб кивнул, шагнул наружу и, прикрыв за собой дверь, вздохнул с облегчением. Вон как, оказывается: несколько слов, и все кончено. Иногда что-то представляется невероятным по размеру скачком, а когда свершилось, получается, что это и не скачок вовсе, а так, маленький шажок. Хлад стоял на месте со сложенными руками; Зоб хлопнул его по плечу.

– Ну что, теперь, видно, все ляжет на тебя.

– Вот как? – под свет факела вышел кто-то еще, с длинным шрамом, рассекающим щетину стриженных волос.

– Чудесница! – удивился Зоб.

– Что, не ожидал? – усмехнулась она.

Видеть ее здесь было и впрямь удивительно, но сберегало время, потому что дальше Зоб хотел поговорить именно с ней.

– Как дюжина? – спросил он.

– Все четверо дюжат прекрасно.

Зоб поморщился.

– Н-да. А знаешь, я хотел с тобой кое о чем поговорить.

Чудесница подняла бровь. Что ж, лучше в глаза и с лету.

– Я все. Ухожу.

– А я знаю.

– В самом деле?

– Ну а как бы я иначе заняла твое место?

– Мое место?

– Второго при Доу.

Глаза у Зоба широко раскрылись. Он поглядел на Чудесницу, на Хлада, снова на нее.

– Ты?

– А почему бы нет?

– Ну, я как-то думал…

– Что когда ты уйдешь, для всех остальных перестанет вставать солнце? Вынуждена тебя разочаровать, извини.

– А как же твой муж? Сыновья? Я думал, ты собиралась…

– Последний раз на хутор я наведывалась четыре года тому.

Чудесница закинула голову, а в глазах у нее была жесткость, которой Зоб раньше не замечал.

– Их там не было. Куда делись, неизвестно.

– Но ведь еще месяца не прошло, как ты туда возвращалась?

– Погуляла денек, посидела у реки с удочкой. И вернулась обратно в дюжину. Не находила сил тебе об этом сказать. Не могла выносить жалость. Такова уж судьба у таких, как мы. Еще увидишь.

Она взяла его руку, сжала, он же стоял, как истукан.

– Сражаться с тобой бок о бок было честью, Зобатый. Береги себя.

И решительно пошла к двери, та со стуком закрылась за ней, оставив Зоба, растерянно поглядывающего на темное дерево.

– Вот так. Думаешь, что знаешь кого-то как облупленного, а оно вдруг…

Хлад цокнул языком.

– Никто никого на самом деле не знает.

Зоб сглотнул.

– В жизни сюрпризов хоть отбавляй.

На этом он повернулся к лачуге спиной и ушел в густой сумрак.

В грезах он часто живописал себе сцену великого прощания. Вот он шествует в яркую будущность мимо радушно напутствующих его названных, а спину ему саднит от крепких сердечных хлопков. Шагает по коридору из обнаженных мечей, блещущих на ярком солнце. Скачет вдаль, приветственно вздымая кулак под бесшабашный гомон карлов, а женщины вовсю льют слезы, хотя откуда здесь взяться женщинам, остается лишь гадать.