Герои

– Ты рубился?

– Да уж как водится. В самой гуще. Здесь мне равных нет, как в песнях поется. Ох, и пришлось мечом помахать.

А на самом, гляньте-ка, ни царапины. Зоб ни разу не видел, чтобы Жужело выходил из боя хотя бы со ссадиной. Скребя в затылке, он хмуро оглядел побоище. Ветер решил дохнуть свежим дыханием, взлохматил одежды на трупах.

– Много народу полегло.

– Ага, – отозвался Зоб.

– Груды и груды.

– Да.

– Хотя в основном Союз.

– Да.

Жужело стряхнул меч с плеча и воткнул в землю, руки сложив на гарде, а подбородком уткнувшись в рукоять.

– И все равно, даже если рубишь врага, сам этот вид, знаешь… заставляет задуматься о том, такая ли уж хорошая штука эта война.

– Ты шутишь?

Жужело помолчал, вращая меч по оси, пока кончик запятнанных ножен не съехал на такую же запятнанную траву.

– Теперь уж и не знаю. Агрик убит.

Зоб замер с приоткрытым ртом.

– Бросился в бой в передних рядах. Убит оказался здесь. По-моему, заколот мечом, куда-то вот сюда, – Жужело ткнул себе в бок, – в подреберье, и меч, вероятно, вышел наружу…

– Какая уж теперь разница, – досадливо отмахнулся Зоб.

– Наверно, никакой. Грязь есть грязь, прах есть прах. На нем все равно была тень с той самой поры, как убили его брата. Это было видно по нему. Во всяком случае, мне. Парень все одно долго бы не протянул.

Вот уж утешение.

– Как остальные?

– Весельчаку Йону поставили зарубку-другую. Брека нога по-прежнему беспокоит, хотя он об этом не говорит. Ну а так все в добром здравии. Во всяком случае, не хуже прежнего. Чудесница вот думает, как бы нам похоронить Агрика рядом с братом.

– Хорошо.

– Тогда давай, наверное, выроем яму, пока никто другой на то место не покусился?

Зоб со вздохом огляделся по сторонам.

– Если у вас отыщется свободный заступ. А я подойду сказать слова.

Конец дня вполне в духе его начала. Не успел Зоб отойти на пару шагов, как у него на пути оказался Хлад.

– Тебя желает Доу, – сказал он скользким шепотом, и шрамом, и угрюмой ухмылкой напоминая самого Великого Уравнителя, не иначе.

– Ладно. – Зоб почувствовал неудержимое желание вновь взяться за заусенцы. – Скажи им, что я сейчас подойду. Я же недолго там буду?

Вместо ответа Хлад пожал плечами. Если у Зоба учиненная мясорубка не вызывала добрых чуств, то Черный Доу деяниями дня был, похоже, доволен. Он стоял, прислонясь к камню, с недоеденным яблоком в руке, лицо забрызгано кровью.

– Зобатый, репей старый! Куда ты, черт возьми, подевался?

– Честно говоря, ошивался по хромоте своей в хвосте.

Неподалеку от вождя бдили с обнаженными мечами Треснутая Нога и несколько его карлов. С учетом одержанной победы что-то многовато стали.

– Я уж думал, ты убился, – сказал Доу.

Зоб поморщился, подволакивая пылающую ногу. Не знаю, как вы, а мы не против еще немного пожить.

– Да вот прыти не хватило оказаться среди убитых. За молодыми разве угонишься. Стоять я буду там, где укажешь, а вот переть на скорости вперед – это занятие для молодых.

– Но ведь я как-то успел с передними рядами.

– Не у всех такой аппетит к крови, как у тебя, вождь.

– Да, я такой. Даже не припомню, когда за день все так славно удавалось.

Доу положил руку Зобу на плечо и вывел его на пятачок между камнями, откуда открывался вид на юг через долину. То самое место, где стоял Зоб, когда впервые заметил приближение Союза. Как все изменилось за считаные часы.

В скудеющем предзакатном свете обветшалая стена словно ощетинилась отблесками оружия. То же самое вниз по склону. Там копали рвы, затачивали колья, Герои превращались в крепость. Несколько ниже южный склон холма, как мусор, устилали тела, далеко, до самых огородов. От одного трупа к другому перепархивали вначале люди, затем вороны – мусорщики, каркающие счастливым хором. Согнанный подневольный люд стаскивал в кучи для предания земле раздетые тела – один труп неотличим от другого. Когда человек умирает в мирное время, по нему текут потоки слез, собираются процессии; родственники, друзья и знакомые говорят друг другу слова утешения. Того же, кто погибает на войне, хорошо если присыплют количеством грязи достаточным, чтобы он не смердел.

Доу поманил пальцем:

– Хлад.

– Да, воитель.

– Я слышал, в Осрунге пленен кто-то из знати. Офицер Союза или еще кто. Почему бы его сюда не притащить и не посмотреть, что из него можно вытянуть в плане полезных сведений?

Глаз Хлада оранжево блеснул в луче заката.

– Сделаем.

Он пошагал, переступая трупы легко, как палые листья. Доу проводил его хмурым взглядом.

– Надо ж чем-то загружать подчиненных, да, Зобатый?

– Наверное.

Интересно, чем Доу собрался загрузить, черт возьми, самого Зоба.

– Н-да, за день сделано немало.

Доу отбросил огрызок яблока и хлопнул себя по животу с видом человека, который сегодня впервые наелся вдосталь, а несколько сот трупов – это так, объедки.

– Так точно, – ответил Зоб.

Может, ему и самому не мешало попраздновать. Выдать коленце, хотя бы одной ногой. Спеть, чокнуться со всеми кружкой браги. Но нет, все болит. Болит, и спать охота, а проснуться в доме у воды, и никогда больше не видеть ни единого поля сражения. Тогда не придется нести околесицу над прахом Агрика.

– Ну вот. Оттолкнул их назад, к реке. По всей линии, – Доу величаво махнул на долину рукой с почерневшей запекшейся кровью под ногтями. – Ричи одолел частокол и выпнул Союз из Осрунга. Скейл занял Старый мост. Золотой отогнал всю эту братию через отмель. Там его остановили, но… Прямо-таки настораживает: слишком уж все гладко у меня получается.

Черный Доу подмигнул Зобу. Не сигнал ли это к тому, чтобы в спину вогнали нож?

– Надеюсь, народ теперь не будет брюзжать, что я не такой боец, за которого меня принимали?

– Да нет, наверно.

Как будто Доу его за этим позвал.

– Вообще-то Хлад говорил, я тебе для чего-то нужен.

– А что, паре старых вояк после битвы и поболтать нельзя?

Ножу в спине Зоб удивился бы куда меньше, чем этому.

– Почему, можно. Просто не думал, что в собеседниках у меня будешь ты.

Доу помолчал.

– Да и я тоже. Пожалуй, мы оба должны быть удивлены.

– Так точно, – сказал Зоб, не зная, что добавить.

– Завтра мы можем подпустить к себе Союз, – сказал Доу. – Так что побереги свои старые ноги.