Гибель богов
Шрифт:
Письмо второе писал местный пенсионер Попов, тесть Иннокентия Григорьева, он ввернул по слезным Клавкиным просьбам угрозу в адрес не принимавших мер и прокурора, и помощника, сославшись на новую конституцию, которая гарантирует свободу и честь советского народа. Но и потом комиссия отложила дело Акишиева пересматривать в срочном порядке, уведомив законным образом Клавку: де, зима стоит крепкая, труп вашего знакомого лежит в вечной мерзлоте, так что беспокоиться не о чем.
Все это Клавка хорошо помнила, и теперь, когда комиссия, наконец, пожаловала, когда тело ее возлюбленного было поднято из земли
Дым, защищающий от гнуса, тянулся от ее порога к молочному небу, облака висели над мокрой землей как ватные, все весеннее хлынуло на село: и теплынь, и это веселое комарье, и эта вешняя вода, и эта зеленая травка на буграх; все звенело и нежилось, и Клавка, облепленная новым коричневым плащом, полная телом, не такая и несчастная, в душе пожалела, что такое сделала. Но, увидав у скамеечки Нюшку, сжалась, затвердела и, поровнявшись с ней, ядовито сказала:
– Что, змииша? Напужалась? Ты думаешь как? Я понарошку?
Нюша все так же сидела на скамейке, как ее оставил Васька Крикун. Она испуганно повернулась - видно, задумалась, но, узнав Клавку, отвернулась нехотя.
Только теперь можно было сравнить, как они не похожи. Клавка большая, широкая, а Нюша худенькая, дощатая, с тонкими ножками; лицо у Клашки тоже большое, полное, чуть красноватое, а у Нюши - личико узенькое, подбородок махонький, глаза лишь широко распахнутые, большие и нежно-испуганные. Клашка одета во все новое, нейлоновый на ней костюм с белой блузкой, а под шеей брошка, на которой наляпан какой-то лев или слон; на Нюше аккуратное пальтишко с замысловатыми продолговатыми пуговицами. Верхняя пуговица отваливается, и теперь Нюша ее нервно теребит.
– Отняла, какого парня отняла!
– заплакала Клашка, поднося кружевной платок к большим накрашенным губам.
– Змея! Змея проклятуша!
– Зря ты шумишь!
– тихо сказала Нюша.
– Не отымала я его и не подманывала! Сам ведь он!
– Тялок он, а ты - змея подколодна! Сам! Фарью-то там свою растопырила, от он и сам! Но, погоди! Слезы мои дойдуть! Растопять!
– Зря ты все это.
– Боисси? Зря?
– Клавка сквозь слезы засмеялась.
– Не зря! Думаешь так? Схватила в охапку, стерла, такой-сякой, сухой-немазанный, а мой? Змея ты, змеишша! В соку баба! Да ты глянь на себя! Ссохлась, как доска!
– Зачем ты, Клавка, так? Не видишь, глотаю слезы?
– Сама подвергла себя осмеянию! Не я его травила! Вишь, скисла как сама! Кишка тонка травить-то! А теперь плачет навзрыд, утопает в слезах!
– Да, Клава! В одном ты права! Не родись ни умен, ни красив, а родись счастлив... Не дали мне с ним счастья, не дали! Не в укор будь сказано и тебе!
– Засажу я тебя, засажу! Стыдом покрою, срамом, позором. Не первой молодости, не первой свежести оттуда придешь! Облуплю, как липку, змеишша!
– На комара да с рогатиной?
– улыбнулась Нюша одними сухими, потрескавшимися губами.
– Кулачное твое право, но не виновата я, Клаша! Не виновата!
4
Тем временем Сашку Акишиева подошедшие мужики - среди них Николай Метляев, Иннокентий Григорьев, Васька Вахнин и еще двое новых, приезжих,
умещали на вездеходе.– Гляди, тяжелый какой!
– Мужик был справный, под сто кило.
– Красавец, а не мужик! Попотрошил он этого бабья!
– Да они сами на него, как наводнение! Клашка-то, та измором взяла, чуть на коленях не стояла, чтоб в хвартиранты шел.
– И сам он был блудлив, как кот...
– А труслив, как заяц.
– Не криводушничай!
– Чё криводушничать-то? Нюшу возьми...
– Мозги у тебя набекрень! При _н_е_м_ о Нюше!..
– Эк тебя приспело! Рвется вдаль, тоже к побрехенькам!
– Не любо - не слушай, а врать не мешай!
– Ну взяли, мужики, взяли! Чё ишо раз тело-то покрывать срамом? Горьку чашу и так хватил мужик!
– Может, и с Нюшей-то совладал с собою. Думаю, любовь у них была красивой. Не трогал он ее!
– А глаза у мужика-то, гляди, и теперь, как живые! Бабы говорили: глаза-то, мол, с поволокой!
– Тихо, мужики! Клавка катит.
– О волке толк, а тут и волк!
– Попал пальцем в небо, - вызверился Метляев.
– Перерву я тебе за Клавку глотку!
– Чё, что ли сам, на теплое Сашкино место? Так у тебя же баба своя!
Клашка, будто слепая, вовсе не играя, подошла к вездеходу, большие ее руки жадно ощупывали железо ног Сашки Акишиева. Она неистово шептала: "Миленькой, родненькой! Не ругай, как потревожила, не наставил ты уму-разуму, некому было-то! Лягу с тобою, лягу! Куда иголка, туда и нитка! У них-то... У них-то, кладезь ты мой учености! У них-то кишка тонка! Не надо мне и золотого другого! Кукушку - на ястреба?!"
– О, баба, - сказал в сторону Иннокентий Григорьев, - про хахалей исповедуется.
– Болтает на ветер, - пожалел, не вступая в спор, Метляев.
– Клубок в горле, то и болтает!
– Тебя, как черного кобеля, не отмоешь добела, - сказал Григорьев. На Клашкины деньги глядишь?
– Не только света, что в окошке, - охолодил его своим спокойствием Метляев. Он не допускал, чтобы его подвергали осмеянию.
– При солнце тепло, а при такой бабе, Метляев, добро, - хохотнул Васька Вахнин.
Подошел неспешно врач, ростом он оказался громадным, руки у него были красные, в синих жилах. Он поправил испачканную простынь, поглядел на всех невидяще и, заметив Клавку, нахмурился.
– Поехали, мальчики!
– Незаметно было по нему, что он час назад опрокинул в себя целую бутылку спирта.
– Как?
– закричала Клашка.
– Не отдам! Не тронете волоска!
– Все перемелется, - стал успокаивать ее врач.
– Ты ведь хотела кус и дольше, и толще? Ты его получила...
Вездеход, ведомый Крикуном, осторожно снялся с места. Никто словам врача не придал значения, все стояли молча, провожая машину. Лишь Клавка картинно выставила руку, словно в заключительном акте какой-то человеческой комедии, поддерживая и твердь небесную, и твердь земную.
5
Нюшу взяла к себе учительница Ротовская. На улице к тому времени похолодало, а Нюша так и сидела на своей березовой скамеечке. Ротовская шла из школы, сразу поняла, в чем дело, и не насильно, однако ловко уговорила ее, достойную изумления, - так и сказала, покинуть это всеобщее место обозрения.