Гиностемма

— … твой путь, малыш, — пел штормовой ветер голосом Полин Макеба и хлестал Баса Керна по губам жалящими требовательными поцелуями.

— Твой путь, — вторили волны, плещущие сразу за стенами переулка, а ураган смешивал в небе краски и сплетал грозовые облака в узор, так похожий на обвитое плющом анатомическое сердце, плотно вбитое под кожу тридцать лет назад.

— Полин! — задыхаясь от встречных порывов, давясь солеными слезами жгучего морского дождя, выкрикнул Бастиан в бушующую стихию, и громкий стон грома под ослепительные вспышки молний стал ему ответом. Раскаты оглушали, силой давления вжимали барабанные перепонки, заставляли нервы вибрировать, а тело дрожать. Гром длился и длился, точно мир подхватил разрушающий ритм и одержимый ударник никак не мог завершить затянувшееся соло. И когда Керну стало казаться, что сосуды в глазах полопаются, а голова вот-вот взорвется, на очередном оглушающем ударе тело дернулось и судорожно село в просторной кровати гостиничного номера.

Лежащий на соседней подушке мобильный яростно трезвонил — входящий номер определялся как Полинезия.

— Слушаю, — прохрипел Бас, еще не полностью отойдя от сонного кошмара.

— Вызов за счет абонента, — механическим голосом констатировала трубка, — соединять?

— Да, — подтвердил мужчина и поморщился от чересчур громкого шипения помех, донесшегося из динамика.

— Себастиан Керн? — смартфон взвыл высоким резким мужским голосом, судя по интонации собеседник с той стороны находился на грани нервного срыва.

— Да, слушаю. Кто говорит? — Бастиан скривился от очередного скрежета, через который едва прорвалось:

— Томас Хаан, помните такого?

Первым порывом доктора Керна было ответить «нет» и раздраженно потребовать объяснений полуночного звонка, но имя незнакомца зацепилось за зубчики памяти и закрутило шестеренки воспоминаний — из недр прошлого всплыл почтовый конверт с написанным от руки адресом: «До востребования. Месье Томасу Хаану, абонентский ящик 25, остров Туамоту, Французская Полинезия». Двадцать лет назад Бастиан был одержим разгадкой тайны своей татуировки и пытался разыскать других клиентов салона мадемуазель Макеба. Единственным, на кого удалось выйти, оказался осевший в Полинезии летчик, формально подтвердивший по email знакомство с Полин, но оставивший без ответа все последующие обращения, в том числе и бумажное письмо, отправленное авиа-почтой.

— Тату беспокоит? — быстро проанализировав данные, предположил Керн.

— Чертов биплан хочет содрать с меня шкуру! Винты продрали грудь до ребер! — эмоционально проорала трубка, и Бастиану пришлось отодвинуть смартфон от уха во избежание глухоты.

— Давно началось? — с профессиональным спокойствием поинтересовался кардиолог, чувствуя, что приближается к установке диагноза необъяснимой чесотки.

— На рассвете, или за несколько часов до него, — Бас прикинул разницу во времени и мысленно кивнул — примерно в это же время он закончил разговор с Ликой и почувствовал странный зуд в контурах рисунка.

— Какого дьявола происходит?! — выпалил собеседник, и трубка, вторя его раздражению, яростно зашуршала новыми помехами.

— Я знаю немногим больше вашего, Томас, — Керн лукавил — вряд ли полинезийский летчик был в курсе существования рода Повилик и суперспособностей его представительниц. Однако, эта информация казалась кардиологу излишней, потому мужчина сразу перешел к сути. — Тридцать лет назад Полин Макеба наколола мне на предплечье сердце, и с того дня я ощутил в себе призвание стать врачом. Предполагаю, с вами произошло что-то подобное.

Смартфон согласно хмыкнул, а Бас продолжил:

— Татуировка многократно выручала меня на

сложных операциях, часто подсказывала решения и ответы, которые невозможно объяснить ни опытом, ни знаниями.

— Мой аист* (у самолетов — бипланов множество прозвищ, одно из них — «летающие аисты», дано бипланам из-за их изящной внешности и грациозных движений в воздухе) в нулевую видимость выводит без приборов и кренгейт*(маневр, вращающий самолет в полете вокруг своей оси) крутит, как дышит, — подтвердил пилот самолета Хаан.

— Вчера днем рисунок начал зудеть. Ощущения ослабевали только если вытянуть руку в определенном направлении… — не успел Керн договорить, как из далекой Полинезии донеслось:

— Именно! Пока не улегся головой в сторону океана, думал, сдохну от чесотки!

— На острове океан со всех сторон, — Бастиан потер обвитое плющом сердце, которое, на удивление почти не беспокоило хозяина, в ожидании результатов телефонного разговора.

— Да он носовым винтом, как стрелкой компаса тычет — хоть прыгай в кабину и лети не пойми куда! — Томас добавил смачное и труднопроизносимое слово, в котором Бас без перевода угадал ругательство тихоокеанских аборигенов.

— Сможете указать направление? — перед внутренним взором Керна предстала карта со стены спасательной станции — курс в неизведанные воды пунктиром рассек параллели и меридианы.

— Смогу задать путь вплоть до углов и секунд, но хрен поймет финал чертова маршрута!

— Пересечение компасов наших взбунтовавшихся тату отметит крестом нужное место, — два сердца — одно в груди, другое на предплечье — согласно ускорили ритм.

— Огибая шар, прямые встречаются дважды, — на другом конце мира Томас высказал истину, известную всем пилотам и мореплавателям, но часто вгоняющую в ступор нерадивых школяров на экзамене. Спустя пять минут беглых расчетов и записей, перебивающих друг друга уточнений и переспрашиваний, прорывающихся сквозь шум помех, двое мужчин с разных сторон Земли синхронно гаркнули в телефоны:

— Есть!

— Азорские острова с одной стороны и точка посреди Тихого океана, — подвел итог авиатор из Полинезии, перед глазами которого, вероятно, была карта. Доктору Керну оставалось только смотреть на две строки координат, гадая, какие тайны скрываются за цифрами широты и долготы. Словно читая его мысли, Томас Хаан подытожил:

— Щас баки залью и слетаю — покружу над тем квадратом, тут недалеко — управлюсь до темноты.

А Бастиан уже мучал поисковик смартфона на предмет ближайших рейсов до Порта-Дельгада, главного международного аэропорта Азорских островов.

*

Полин скучно, а лететь еще пять часов. Джозеф не отрывается от ноутбука и угодливого секретаря, изредка удостаивая жену дежурным воздушным поцелуем. Музыка в наушниках надоела, а фильм на мониторе не занимает. Девушка постукивает длинным ногтем по тонкой ножке хрустального бокала, готового опустеть уже в пятый раз с момента вылета. Как жаль, что рядом с мужем ей не опьянеть — отрезвляет сам воздух, пропитанный его парфюмом — популярным в этом сезоне «Фаренгейтом» от Диора. Близость господина услужливо подпитывает Повилику, мгновенно устраняя даже предпосылки легкого недомогания. Соблазн забрать у миловидного стюарда початую бутылку и запереться с ней в туалете весьма велик — несколько метров салона, парочка перекрытий и хромированная дверь позволят хмелю временно разогнать тоску и скрасить перелет. Но напиваться нельзя — Полин непроизвольно гладит низ живота — Джозеф пока не в курсе, что через семь месяцев станет отцом. Она бережет эту новость до возвращения и переезда в новый дом. А пока ее амбициозный муж строит грандиозные планы покорения Нью-Йорка за одну неделю.

— Полли, глянь — какой лучше? — наконец-то он обращает на нее внимание. Получается даже не скривиться от дурацкого «Полли» — не на кого пенять — сама выбрала мужа, а вместе с ним и привилегии роскошной жизни. Ненавистное уменьшительное имя стоит частного самолета, виллы на Лазурном берегу и платиновой кредитки. А если терпеть станет невмоготу — надо лишь слегка подтолкнуть дремлющие до поры раковые клетки — кто помешает одной из Повилик?

Полин окидывает мужа скептическим взглядом, томно прищуривает глаза и оценивает: Джозеф красив — стильно небрежная стрижка, узкая борода-эспаньолка, идеально сидящий на крепком широкоплечем теле сшитый на заказ костюм. Сотня девушек хотела бы оказаться на ее месте, некоторые бы даже убили за ночь в его постели, ей же хватило одного приветственного поцелуя, чуть более продолжительного, чем требовалось. Джозеф не возражал — поначалу не хотел отказываться от знойной красотки, а после уже не мог оторваться от нее ни на минуту. Повиликовые путы такие, достаточно одной откровенной ласки, чтобы пропасть. Сейчас он растягивает до невероятной широты идиотскую улыбку и прикладывает к шее по очереди два галстука: канареечно-желтый и чернильно-синий с золотым шитьем. Оба стоят, как квартира в пригороде Брюсселя, и каждый по-своему отвратительно безвкусен.