Гиппопотам

– Вас это шокирует, миссис Пардом? – спросил Оливер.

– Конечно, нет… просто все это выглядит как-то навязчиво. Вот и вчера показывали…

– А как насчет чаепития?

– Прошу прощения?

– Чаепития. Против его показа по телевидению вы не возражаете?

– Ну разумеется. Нет. Я не понимаю…

– Никто же ведь не требует, чтобы ему показывали чаепитие, верно? Я к тому, что телекамера вполне могла бы продемонстрировать нам кастрюлечку, закипающую на полке в камине, а затем благовоспитанно удалиться. Так нет же, нам тычут в нос все, от начала и до конца. Как подогревают заварочный чайник, как разливают чай, как в него кидают кусочек сахара и как потом медленно прихлебывают из чашки. Разве это кому-нибудь «нужно»? Разве не навязчиво?

– Это все-таки не одно и то же, Оливер, – сказал Макс.

– Нет, разумеется, нет! Потому что чаепитие никого не шокирует, не так ли? Секс, вот он шокирует, да только никто не осмеливается в этом признаться. Я мог бы с уважением относиться к Мери Уайтхауз [ 148] и нравственному меньшинству, которое она представляет, если бы все Майки Мошонки признали, что вид голой парочки, совокупляющейся на общедоступном экране, просто-напросто шокирует их до глубины души. До самых фланелетовых яичек. Но нет, они считают, что произведут большее впечатление, соорудив физиономию усталого космополита. «Я не шокирован, – говорят они, – благой Боже, конечно, нет. Я просто нахожу все это довольно скучным». Как будто Сесилия Скука – самая что ни на есть Памела Преступница.

147

Одна из самых дорогих гостиниц Лондона и, соответственно, ресторан.

148

Героиня комедийного радио-, а затем и телесериала «Испытания Мери Уайтхауз».

Пока Ма Пардом пыталась найтись с ответом (на доводы, которые Оливер, подозреваю, уже излагал множество раз… возможно, в одном из тех шоу «Народ пытает продюсеров», которые Би-би-си ныне бесконечно навязывает нам в пустой надежде, что люди начнут наконец сползаться к телеэкранам), отважный супруг Том встал на ее защиту.

– Все это, конечно, умно-умно, – объявил он, – но вы же не станете отрицать, что мир в нравственном отношении нездоров.

– А не надо об этом думать, дорогуша. Люди лгут, жульничают, насилуют, обманывают, убивают, калечат, пытают и разрушают. Это нехорошо. Люди также прыгают вдвоем в постель, и им там уютно. И это хорошо. Если мы усматриваем в простом перепихе свидетельство упадка нравственности, то мы, наверное, немножко глупы-глупы, не так ли?

– Я все же не понимаю, почему мы должны постоянно говорить об этом, – сказала Маргарет.

– Критики обвиняли «Две недели Джеральда» в…

– Если вы и в самом деле хотите покончить с промискуитетом в молодежной среде, – сказал епископ, – то вам определенно следует бороться за то, чтобы сексуальные сцены, которые нам демонстрируют по телевизору, были более реалистичными. Покажите мне все до конца – и с актерами, которые похожи на реальных людей, а не на фотомодели. Если дети узнают, сколько во всем этом чавканья, смрада и слякотной грязи, они, может быть, перестанут спешить попробовать это и подождут, пока уж и впрямь не придется.

Боюсь, не вполне учтиво по отношению к леди епископессе, но изложено дельно. Патриция, распаленная столь пикантным разговором, начала, сознательно или бессознательно, тереться своей ногой о мою. Приятно, когда к твоему бедру прижимается женское, и я, жертва исконного проклятия, павшего на мужчину и заставляющего его выпендриваться перед женщинами, влез в разговор, принудив всю компанию какое-то время зачарованно слушать, как я излагаю мои блестящие теории относительно искусства и жизни.

Оливер, сука такая, то и дело пытался подкопаться под меня, вставляя злобные замечания. Я своих позиций, разумеется, не сдал, но и не позволил беседе выродиться, опустившись до уровня бессмысленных клевет.

– Возвращаясь к теме секса, – сказал Майкл, воспользовавшись паузой, повисшей после того, как Саймон встрял с соображением, банальным более обыкновенного. – Когда я купил «Ньюслайн пэйпер Лтд.», то собрал совещание всех заинтересованных сторон, чтобы поговорить о том, не можем ли мы перестать печатать фотографии голых женщин на страницах наших таблоидов.

– Заинтересованными сторонами были, несомненно, бульдозеристы и прыщавые юнцы? – осведомился Оливер.

– Ими были психологи, социологи, феминисты, моралисты и представители различных религий, – ответил Майкл. – С рабочими и подростками я бы как-нибудь поладил. Я сказал этим экспертам: «Представьте, что это ваша газета. Если вы не сможете за полгода добиться, чтобы она приносила прибыль, то окажетесь на улице. Что вы станете делать?» Так вот, большей чуши никто из вас в жизни своей не слышал. «Давайте почаще печатать хорошие новости». «Сделайте ее семейной газетой». «Показываете женщин в положительном свете», «подтверждение», «семейные ценности»… Я хлопнул об стол, за которым все мы сидели, номером конкурирующей с нами газеты. «Вот конкурент, – сказал я. – Он продает миллион экземпляров в день. Из того, о чем вы говорили, в этой газете нет ничего, но она продается. Почему? Пожалуйста, объясните мне – почему? Потому что люди глупы? Потому что они невежественны? Почему?» И мне ответили: «Да просто потому, что она существует. Продается, потому что существует». «И „Индепендент“ [149] тоже существует, – сказал я, – и «Кристиан сайнс монитор» [150] , и «Спэйр риб» [151] , и «Морнинг стар» [152] . Все они существуют, однако не продаются. Мне нужен ответ получше». Но я его так и не получил.

149

Букв. «Независимая» – лондонская газета.

150

Газета приверженцев «Христианской науки».

151

Букв. «Запасное ребро» – женский журнал.

152

Газета английских коммунистов.

– Разумеется, не получил, – вставил Макс. – Потому как они только одно и имели в виду: газеты должны находиться под их контролем. Они разбираются во всем лучше нас.

– Ну а кто говорит, Макс, что они не разбираются лучше нас, – сказал Майкл. – Наверное, и лучше, причем во множестве вещей. Вот в торговле газетами они не разбираются, это я могу сказать точно. Я попытался несколько дней обходиться без голых женщин, тираж пошел вниз. Тогда мы вернули голых женщин обратно, и тираж пошел вверх. Что мне еще оставалось делать?

– Ты мог заняться каким-то другим долбаным бизнесом! – внезапно выпалил с несвойственным ему неистовством Дэвид.

Все замерли в ошарашенном, мертвом молчании. Было что-то пугающее в том, что подобная ярость выплеснулась из источника настолько невинного. Мало что на свете способно заставить наши сфинктеры поджиматься с таким испугом, как семейная ссора, да еще и разразившаяся в столь приятное время. Патриция затаила дыхание.

– Что ж, Дэви, – сказал Майкл. – Если помнишь, я и занялся совсем другим бизнесом. Газеты я продал.

– А кто-то другой купил их и по сей день с немалой выгодой для себя печатает голых женщин, – сказал Макс.

– Ну и слава богу, что это не мой отец! – Дэвид дрожал от собственной смелости, но в общем и целом держался непоколебимо.

– Дэви очень волнует чистота моей души, – сокрушенно сообщил Майкл – примерно таким же тоном, каким муж подшучивает над женой, озабоченной его животиком.

После этого общий разговор распался на несколько частных, и до самого конца обеда ни одна тема уже не овладевала всеми умами сразу.

Дэви покинул стол с дамами, а Саймон остался – потягивал вместе с нами портвейн, с трогательной безуспешностью пытаясь состроить физиономию, которая выражала бы одновременно взрослость, почтительность, пресыщенность, благородство и бесстрастие.

Макс, перебравшись на мой конец стола, приобнял меня за плечи.

– Дурацкая сцена, по-моему, ты не находишь? – негромко сказал он. – Хотя, разумеется, малыш Дэви неизменно прав, не так ли? Даже его задница сияет, как солнце, верно? Если бы Саймон сказал что-нибудь столь же елейное и наглое, на что он, разумеется, не способен, ему пришлось бы чертовски дорого заплатить за это.

Я вдруг вспомнил, что Макс – крестный отец Саймона, и такая его лояльность изрядно меня позабавила. Но я счел своим долгом ответить любезностью на любезность, так что вскоре мы с ним уже походили на двух старых генералов, переигрывающих битву при Ватерлоо.

– Ладно, может, он и был отчасти елеен, но храбрости, пыла и подлинного чувства у него не отнимешь.

– Он просто дерзкий щенок, и тебе это известно, Тед.

– По-твоему, лучше лишиться воображения и идеалов при самом рождении, чтобы не рисковать потерять их потом, так, что ли?