Глина

— Что, это ангел велел мне так поступить?

Он пожал плечами. Смотрит на меня, невозмутимый такой, будто на слабо берет — поверю или нет.

— Угу, — говорит. — Так и велел. Ангеловы пути неисповедимы, Дейви.

— И что из этого выйдет путного?

— Мы тогда сможем сотворить…

— Что?

Смотрит на небо, а там звезд все гуще.

— Создание, Дейви. Оно встанет, пойдет с нами рядом, защитит. — Стивен рассмеялся. — Монстра! — выдохнул он мне прямо в ухо. — Страшенного монстра.

Такого, чтобы Череп и все остальные подонки корчились от страха. Такого, который всех их поубивает, если мы прикажем.

Я посмотрел на свой дом.

«Ну, выходите же, — прошу про себя. — Вытащите меня из этой бредятины».

— Когда у вас следующая месса? — спрашивает Стивен.

Я прикинул.

— В воскресенье.

— Вот тогда и сделаешь. — И он сунул мне в руку что-то холодное, металлическое. — Вот сюда положи. И храни бережно.

Оказалось, это серебряный медальончик.

— Сделаешь? — спросил Стивен. И посмотрел в небо. — Вон они. Небесные создания смотрят на нас. Может, когда-нибудь они нам с тобой и явятся, Дейви. Сделаешь?

Меня смех разобрал. Смеюсь над Стивеном, над собой, над всеми этими выдумками про монстров, и ангелов, и ходячих глиняных истуканов. Глупость полная. Безумие.

— Ну так как, Дейви? — спросил Стивен.

— А чего бы нет? Сделаю.

— Вот и хорошо. Они тобой будут очень довольны.

Тут я услышал мамин голос:

— Дейви?

Мама идет от входной двери. Останавливается у калитки. Подходит ко мне.

— Дейви? Ты что тут делаешь?

Я потер глаза.

— Просто Стивен приходил.

— Стивен?

— Стивен Роуз. — Оглядываюсь. Стивена нигде нет. — Я тут с ним разговаривал.

— Когда, Дейви? Тут никого нет.

Оглядываюсь снова.

— Дейви! Да что с тобой такое, сынок?

— Ничего.

— Никого здесь нет, — говорит мама. — Я никого не видела.

24

Дома мама дотронулась до ссадины у меня на щеке:

— Это что еще?

Я голову опустил, смотрю в пол.

— Дрался опять! — говорит мама.

Я попытался помотать головой.

— Дрался опять! — повторила мама и поймала-таки мой взгляд. — Не доведет оно до добра.

Взяла меня за плечи и встряхнула.

— Прекращай это, понял? — Она пожевала губы, вгляделась мне в глаза. — Да что такое? Ты как во сне. Перепугался, что ли?

— Нет, не перепугался.

— Перепугался, вижу. И говорил на улице вслух — а рядом никого…

— Был он рядом.

— Не было, я не слепая.

— Убежал, наверное. А ты не заметила.

— А ударил тебя кто? Сильно? — А сама чуть не плачет.

— Да никто, — говорю. — Ерунда это все, мам.

Попытался вырваться, а она не пускает:

— Ерунда?

— Ерунда.

Дала мне чаю и аспирин. Открыла бутылку с водой из Лурда, покропила мне на голову.

— Завтра к врачу пойдем.

— Нет!

— Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет!!!

Она все смотрит на меня.

— Нужно это прекратить, — говорит.

— Само прекратится.

— Когда?

— Уже прекратилось.

— Ты правду говоришь? Правду?!

— Да!

Мама отвернулась. Я сижу пью чай. Вскоре папа вернулся. Она ему все рассказала.

— С кем дрался? — спрашивает папа. Хотя и знает, что не скажу. — В любом случае, — говорит, — чтобы больше этого не было. — Обхватил меня за плечи, развернул к себе. — Завязывай с этим. Такие штуки чем дальше, тем хуже, потом уже и не соскочишь. Все войны так, на хрен, и начинаются…

— Я знаю, пап.

— Пообещай, что завяжешь.

Молчу.

— Пообещай, Дейви.

— Обещаю.

Родители сидят весь вечер и таращатся на меня. Мама то и дело:

— Голова не кружится? Не тошнит?

— Нет. — Раз за разом. — Нет.

«Завяжу с этим», — солгал я.

«Обещаю», — солгал я.

25

В воскресенье, во время мессы, я украл плоть и кровь Христову. Стою в алтаре на коленях прямо за священником. У него в руках — круглый хлеб для причастия. Святой отец бормочет магические слова:

— Сие есть тело Мое. — Поднял потир с вином, бормочет: — Сие есть кровь Моя.

Прихожане склонили голову, закрыли глаза, бьют себя в грудь.

Хлеб по-прежнему выглядел хлебом. Вино выглядело вином. Но все же чудо уже случилось. Они претворились телом и кровью Христовыми. Сам Христос стоял с нами в алтаре.

Священник вкусил тела и выпил крови.

Мы с Джорди открыли рот и высунули язык, чтобы причаститься тоже.

Тут и все присутствующие встали и потянулись к алтарной преграде. Были там и Мария, и Фрэнсис, и мои родители, и Дурковатая Мэри, и еще куча наших друзей, родни и соседей. Все встали в очередь в проходе. Преклонили колени у алтарной преграды. Опустили глаза, молятся, ждут. Я взял свой серебряный подносик и пошел к ним вслед за отцом О’Махони. У них глаза закрыты, язык высунут. Священник кладет каждому облатку на язык.

— Тело Христово, — бормочет. — Аминь.

Я подставляю подносик под каждое лицо, ловлю крошки. Они осыпаются, точно пылинки. Падают, танцуют в столбах света, льющегося в высокие узкие церковные окна. Лежат на блестящем серебряном подносе. Крошечный кусочек упал и тогда, когда отец О’Махони дал причаститься Дурковатой Мэри. Еще один проскользнул между губ у Норин Крэгс. Движемся от одного поднятого вверх лица к другому. Гудят голоса, сияют лица, падают крошки и частички. И вот все закончилось, и последние из причастившихся вернулись на свои места.

Вслед за священником я поднялся по алтарным ступеням. Наклонил поднос, выхватил щепоть кусочков и крошек. Прижал к обрывку липкой ленты, который заранее закрепил в кармане подрясника. Быстренько сгреб еще щепотку. В алтаре передал поднос священнику. Он тоже провел по нему пальцем, слизнул частички тела Христова. Потом еще и еще, дочиста. Допил остатки вина. Протер потир изнутри чистым льняным лоскутом, поставил на алтарь.

Произнес заключительные молитвы. Сказал прихожанам: «Идите с миром», — и месса завершилась. «Слава Богу», — сказали они все.