Глубокое ущелье

Воевода Нуреттин никак не мог прийти в себя.

— Да в чем же я провинился, что под фирман попал? Какой негодяй оклеветал?

— Потом разберемся! Позови-ка управителя. Пусть подымет челядь, запрет ворота, чтоб не застали нас врасплох.

Маленький сын воеводы Нуреттина из всего разговора понял только одну фразу: «Позови управителя». Очень любил он бить в медный гонг, висевший рядом с дверью. Подбежал к нему:

— Я позову! Я позову! Я позову!.. — Взял колотушку и, приподнявшись на цыпочки, дважды ударил по медной тарелке. Сосчитал до десяти, снова ударил и, гордый, точно показал фокус, вернулся и снова положил голову на колени Осман-бея. Беззаботность ребенка мгновенно превратила жалость, которую все собравшиеся в селямлыке испытывали к славившемуся своей справедливостью воеводе Нуреттину, в ненависть к врагам. Осман-бей, все еще не веря, что Алишар готов растоптать их старую дружбу, убежденный, что не время сейчас для сведения личных счетов, сумел справиться с чувством досады, хотя оно не давало ему покоя со вчерашнего дня. Поборол охвативший его гнев. И мрачным голосом — близкие хорошо знали, что означает этот голос,— взвешивая каждое слово, проговорил:

— Пока все не выясним, тебя не отдадим, Нуреттин-бей... Надо будет, возьмем тебя с собой в Сёгют. Пусть только явится Алишар... бей!

— Спасибо, Осман-бей! Я знаю твою храбрость. Спасибо! Но мы слуги державные... Шея наша тоньше волоса. Тому, кто под султанский фирман попал, помогать нельзя.— Он прикусил губу. Пытаясь улыбнуться, обернулся к ахи: — И вам спасибо, братья! Не поведу я вас против султанского фирмана ради собственной головы...

— А если клевета?.. Клевета и есть. Пусть зло объяло мир. Но и добро не перевелось. Будем искать своего права в султанском диване. Его святейшество Эдебали напишет шейху ахи в Конью...

Нуреттин-бей, слушая слова Явера-уста, отрицательно качал головой. Над ним и вправду был занесен меч палача. Но он понемногу пришел в себя, подавил страх и с гордостью честного служаки готов был отдаться на волю аллаха.

Вбежал воеводский ратник:

— Ты звал нашего управителя, мой бей! Все обыскали, нигде нет! Прикажи!

Нуреттин оторопело оглядел присутствующих, будто ему сообщили нечто невероятное. Мавро, немного помедлив, сказал:

— Управитель вышел за ворота. Отправился встречать гостей из Эскишехира.

Нуреттин непонимающе моргал глазами. Осман-бей встал. Он принял решение. Изменившимся голосом приказал ратнику:

— Закройте ворота! Заложите железными щеколдами! Пусть все возьмутся за оружие! Никого из чужих не впускать! — Молодой ратник ринулся выполнять приказание. Осман-бей остановил его жестом.— Женщины ничего не должны знать. Седлайте коней! — Обернулся к Яверу-уста.— Если ты по-прежнему стоишь на своем, мастер, то пошлем кого-нибудь к джигитам ахи. Пусть кто желает готовится защищать воеводу. Случится худшее — сложите вину на меня, ибо я увезу с собой брата моего Нуреттина...

Гюндюз Альп вскочил. Потирая руки, будто получил радостное известие, с обычной для него веселостью пошутил:

— Напрасно мы ждали на обед Алишар-бея... Зря голодали.— Нуреттин вскинулся, точно хотел поскорее загладить позор и увеселить гостей, но Гюндюз положил ему руку на плечо.— Не волнуйся. Я все сделаю сам. Пришлю ваш обед сюда! — Он вышел, махнул рукой стоявшим в дверях сёгютским юношам.— А ну, пошли, джигиты. Попробуем, как он сварен, ратный суп!

Карабет-уста крикнул ему вслед:

— Ты ведь туркмен, увидишь суп, забудешь обо всем на свете! Пошли сначала джигита, что в воротах стоит, пусть соберет ахи и ждет сигнала.

— Ах ты, трусливый заяц Карабет! — проворчал Гюндюз Альп и расхохотался.

Прислушиваясь к удаляющимся шагам, воевода Нуреттин дважды повторил:

— Спасибо! Спасибо вам всем!

Их храбрость напрасна. Не мог он согласиться на их поддержку, раз против него был султанский фирман. Такова уж судьба слуг государевых. По правде говоря, он давно ждал беды. Десять дней назад из Эскишехира прибыл указ, требовавший выдать Фильятосу две семьи караджахисарской райи, бежавшие на земли Осман-бея... Да и в Эскишехире творились дела не лучше, чем у гадюки Фильятоса. Державные земли переходили в частную собственность. Все больше запретных товаров тайком уплывало в страны френков. Кадий Хопхоп без конца требовал выдачи тех, кто мешал его делишкам на землях санджака. Дня не проходило, чтобы не присылал бумаги: «Отправить, заковав в цепи... И поторопись, не то плохо будет!»

— Убереги нас, аллах, от злобы подлецов. Но есть на свете братство. Вы это доказали! — Он посмотрел на своего сынишку.— Поручаю его тебе, Осман-бей. Когда меня не станет, забери к себе, воспитай как собственного сына. Пусть будет справедливым джигитом, заслужит имя внука Эртогрулова! — Слезы выступили у него на глазах.— Незапятнанным челом своим да завоюет он себе доброе имя...

Осман-бей поднял руку:

— Погоди! Что ты как малый ребенок?.. Хочешь сдаться без боя? Ну, нет!

— Знаешь ты, что значит попасть под султанский фирман?

— Какой там фирман? Какой султан? Сколько уже лет трон в Конье, можно считать, пустой стоит... Скажешь: ильхан сидит в Тавризе. Так он сам со смертью воюет. Себя в зеркале не узнает. По-моему, не сегодня-завтра отдаст богу душу... Негодяй Фильятос и кадий Хопхоп фирманов не исполняют. А мы что, глупее всех? Или страх нас разума лишил да по рукам связал?

Осман-бей умолк, чтобы перевести дух. Карабет-уста ударил себя по колену.

— Погодите! Ах, люди, люди! Не примите на себя, уважаемые беи! Если скажу, что на этом свете никогда не видел я умных беев, нарушу приличия. Скажу так: мало видел.— Явер-уста хотел прервать Карабета, но тот махнул на него рукой.— Молчи, Явер! Молчи, говорю, не то плохо будет. Да!.. Скажем, наш воевода под фирман попал. Так разве гяур Фильятос и разбойник Чудароглу фирман исполнять могут? Что же это такое получается, ответь мне, безмозглый Явер?

Беи обнадежились. Осман, правда, решил, чем бы дело ни кончилось, до конца стоять за Нуреттина, но и он знал, что значит вступиться за того, кто попал под султанский фирман. Все трое молча глядели на Карабета-уста. Тот крутанул рукою над головой.

— Э-ге-ге! Как же верить фирману, не увидев его своими глазами, не подержав его в руках, не прочтя хорошенько, не проверив под ним печати, султанской подписи да тугры?!. — Он умолк, прислушался. Вдали послышался стук барабанов. Подбежал молодой ратник:

— Мой бей! Показалась голова санджакской рати.

Осман-бей встал. Потрепал по щеке мальчугана, не спускавшего с него восхищенных глаз.

— Ступай к матери, сынок! — Улыбнулся остальным.— Карабет-уста прав. Фирману, что привез Чудароглу, верить нельзя. Поглядим на тугру да на султанскую подпись.— Он положил руку на эфес.— Ошибку и ложь сотрем концом сабли...

Ворота воеводского дома в Иненю походили на крепостные. По верху для обороны устроен был ход с амбразурами и зубцами. Сюда поднялся Гюндюз Альп. Он наблюдал и за округой, и за тем, как готовятся во дворе к обороне. Подозвал к себе беев и старейшин ахи. Когда они подошли к амбразуре, из-за угла, метрах в пятидесяти, показались люди Алишар-бея. Под звуки труб и барабанный бой они вышли на площадь.

Человек десять воинов Фильятоса, которых он в последнее время стал одевать как византийских ратников — среди них только пять всадников,— Чудароглу со своими пятнадцатью монголами и двенадцать наемников санджакского бея Алишара в форме сельджукского войска с луками наготове расположились перед воротами тремя группами, каждая под началом десятника. Фильятос и Перване Субаши, управитель Алишар-бея, не показывались.

Алишар-бей был храбр, не из тех, кто прячется за спинами своих людей, как Фильятос или как Чудароглу — за своими разбойниками. Ему полагалось исполнять султанский фирман, и потому он должен был явиться сам или прислать своего управителя. Кроме того, фирман следовало записать в суде Иненю и, чтобы привести в исполнение, взять подмогу из города. Если Алишар не сделал ни того, ни другого, значит, либо стыдился встретиться лицом к лицу с Османом, либо творил беззаконие.