Гнет

Я когда услышала эти слова, чуть дар речи не потеряла.

Я стояла молча, а из глаз моих градом текли слезы – я не могла их остановить.

Аня с Ниной что-то тому лейтенанту говорили, а я не слышала ничего. А к вечеру деду Ване опять плохо стало. Послала я опять Нину к нашим за лекарствами, а она без ничего пришла, плачет – отказали ей, говорят: своих раненных лечить нечем. Ну, думаю, на этом деду Ване и конец пришел - мы уже только на чудо надеялись.

А как-то к вечеру к нам во двор два солдата пришли и спрашивают у меня:

– Иванцов Иван Климович здесь живет?

– Да, – отвечаю, - а в чем дело?

– Да, вот, - протягивает мне один из них клочок бумажки, - нас попросили, чтобы мы ему приглашение на курорт передали.

Позвала я Аню, и она мне вслух читает:

«Повестка. Военнообязанному Иванцову Ивану Климовичу.

На основании закона о всеобщей воинской обязанности Вам надлежит явиться на сборный пункт Варваровского военкомата к такому-то часу, такого-то дня. При себе иметь: паспорт, военный билет, две пары нательного белья, кружку, ложку, полотенце, предметы личной гигиены, продовольствие на 3 дня. Иметь исправную одежду и обувь.

За неявку к указанному времени будете привлечены к уголовной ответственности».

Когда Аня прочитала мне эту повестку, меня такая злость взяла… Говорю, я этим солдатам:

– Идемте со мной...

Завела я их в хату и, показывая им, совершенно пустую комнату с огромной дырой в стене и лежащего на полу на тряпках еле живого деда Ваню, спрашиваю:

– Какая же тут, к черту, может быть уголовная ответственность?.. О каких двух парах нательного белья,… исправной одежде, обуви и продовольствии на 3 дня они там пишут?!.. Они, что там, в военкомате, совсем уже с ума посходили?

Солдаты в затылках почесали и говорят:

– Нам приказали повестку передать – мы передали, а дальше уже сами решайте свои проблемы.

Побежала я тогда к председателю колхоза – Андрею Мизенко и, показывая повестку, спрашиваю его, что мне делать-то?

– Не знаю, - отвечает он мне, - но с этим делом лучше не шутить - за неявку можно и в тюрьму загреметь.

Посмотрела я на него умоляющими глазами.

– А может, ты мне справку напишешь, что дед Ваня ранен и не может прибыть к назначенному времени?

– Нет, - немного подумав, говорит он мне, - справку я такую тебе дать не могу – я не врач, чтобы такие справки раздавать. Советую тебе деда Ваню в военкомат отвезти - пусть там на него посмотрят и сами решают, что с ним делать.

Хорошим мужиком был этот Андрей, но глядя на него, я тогда видела, как в его глазах страх стоит – боялся он ответственности за справку такую,… запуганными до чертиков мы все тогда были.

– Ну, а телегу, - спрашиваю, - ты хоть дашь мне деда отвезти?

– Нет, - отвечает он мне, - я не могу лошадей от работы отрывать – и так убитых возить нечем.

Ну, что ты тут будешь делать?..

Вышла я от председателя колхоза, а голова кругом идет – не знаю, что мне и делать, прямо хоть на корове своей деда Ваню вези…

А по дороге к дому смотрю, Шура Усатенко – девочка пятнадцатилетняя, солдатские трупы на телеге, запряженной лошадью, к месту захоронения везет.

Догнала я ее и говорю ей:

– Шурочка, девочка моя, помоги мне, если не ты, то деду Ване конец придет.

Повздыхала она, а потом говорит мне:

– Я головой рискую, тетя Килина, но, так и быть - ночь в Вашем распоряжении.

Я готова была ей тогда ноги целовать... Этим же вечером мы погрузили деда Ваню на телегу, и я поехала в Варваровку.

Где-то часам к трем ночи приехали мы в Варваровский военкомат, а он закрыт – пришлось ждать до восьми утра. Потом, когда уже офицеры пришли, показала я им деда Ваню и повестку его - думаю, сейчас они скажут мне, что такому еле живому деду уже нечего в армии делать, а они говорят мне, что его обследовать нужно, что мне нужно его в госпиталь отвезти.

Написали в военкомате ему направление, и повезла я его в госпиталь. Слава Богу, - думаю, - что все так хорошо закончилось, что теперь хоть деда Ваню лечить будут.

А время словно взбесилось тогда: пока то, да се, еще часа два прошло. Чувствую, что Шурочка моя там, дома, уже с ума сходит, ждет меня с лошадью.

Примчалась я в Ткачевку часам к двенадцати, а там Шурочка вся в слезах, уже места себе не находит – отругали ее за то, что она самовольно колхозное имущество раздает и отправили ее вместе с другими девчонками на своем горбу трупы таскать.

Так мне тогда стыдно перед ней стало и обидно и горько за жизнь ту бестолковую, что готова повеситься была. Извинялась я перед ней тогда так, что потом она уже сама меня успокаивала.

А потом, как-то недельки через две после этого, пошла я после работы в Варваровку навестить деда Ваню.

К утру, помню, приползла я в госпиталь, а его там и след простыл. Говорят мне на проходной: убыл, мол, Иванцов Иван, согласно предписанию, в действующую армию.

У меня аж в глазах потемнело. Как это, убыл?!..

Побежала я тогда к врачу: как же так, товарищ доктор, - говорю я ему, - деду Ване же ведь нельзя в армию - он же еле живой!..

– Ну, во-первых, - отвечает мне тот врач, - мы твоего мужа подлечили – он уже ходит, а, во-вторых, вопросами отправки солдат занимаюсь не я, это не в моей компетенции. Иди в военкомат и там разбирайся: кого, куда и зачем?..

Побежала я тогда в военкомат, все еще надеясь, что увижу деда твоего.

Зашла я к какому-то начальнику в кабинет, а там у него несколько офицеров сидят и курят все – дым столбом стоит - не продохнуть, хоть топор вешай…

– Я пришла из Ткачевки и хотела бы узнать, отправили ли уже на фронт моего мужа - Иванцова Ивана, - обратилась я к старшему в кабинете - капитану по званию.

А тот окинул меня взглядом, и на щеках его от злости аж желваки заходили.

– Во-первых, - сквозь зубы раздраженно заговорил он,- я твоего хохляцкого языка не понимаю. А во-вторых, – кто тебе разрешил сюда заходить?.. Быстро вышла отсюда…