Гнев

Каждое слово Ли Пина ловили жадно и послушно. Те, кого он называл, с достоинством провожали бойцов к своим жилищам. И никто больше не спорил, чтобы не нарушать шумом голосов покой гостей.

Когда распределили всех выздоравливающих бойцов, Ли Пин заметил в толпе старуху Чжоу Тун. В лицо ему ударила кровь, и он смутился. Уж если к кому надо было определить раненого бойца, так это, конечно, к ней, к старой Чжоу Туи. Все пять сыновей ее бьются с заклятыми врагами на фронте. Муж ее умер давно, и ей тоскливо жить в старости одиноко. Ли Пин горестно вздохнул и подошел к ней.

— Ты не убивайся. Мы с тобой самое главное будем делать: мы будем ходить из фанзы в фанзу и присматривать, чтобы у раненых все было в порядке и в достаточном количестве. Это наша с тобой обязанность.

Старуха молча кивнула головой. Потом она с сожалением посмотрела вслед последним носилкам, уносимым к крайней фанзе.

— Конечно, это наша обязанность — ходить за ранеными бойцами, — сказала она.

По вечерам фанзы, где находились раненые, наполнялись людьми. Все внимательно слушали рассказы бойцов или, если они молчали, развлекали их, как могли. Но чаще всего бойцы рассказывали о войне, о фронтовой жизни.

Когда Ли Пин и Чжоу Тун вошли в крайнюю фанзу, в ней было столько людей, что им пришлось прислониться к стене и стоя смотреть и слушать. На широких канах сидел молодой боец. С кан свешивалась одна нога, другая едва достигала края кан. Вернее сказать, у него почти не было другой ноги: в госпитале отрезали ее по колено. Левая рука и плечо были у него в бинтах. Сидел он веселый, все время смеялся и скалил белые крупные зубы. Ему нравились грубоватые, но добродушные крестьянские шутки, и он хохотал по-детски, от души, так громко, точно сидел у себя дома, в кругу своей семьи.

— Рассказал бы ты нам и о своей жизни, что ли! — почтительно подал кто-то голос.

— A y меня и жизни-то еще не было. Я не установился [48] еще, молод.

— Теперь время такое, — вставил Ли Пин: — кто с оружием в руках идет на врага, тот установился уже и в двадцать лет.

— Верно сказано, — поддержали Ли Пина сидящие и стоящие в фанзе люди.

Боец потрогал рукой повязку на плече, обвел всех долгим, внимательным взглядом вдруг запечалившихся глаз и сказал:

48

«Не установился» — широко распространенное в Китае выражение: означает, что человеку еще не исполнилось тридцати лет; что он еще очень молод.

— Ладно, расскажу вам, как меня изуродовали японцы.

— Говори, говори! — зашумели и задвигались вокруг него крестьяне.

— Я простой солдат, — начал он, — а раньше работал в городе Цзинани [49] . Этот город, пожалуй, не меньше Шанхая будет. Так вот, работал я там на фабрике. Как началась война, мы, все рабочие, пошли в армию. Много народу с нами пошло. Вот так я и стал солдатом. Раньше старики так говорили: из хорошего железа не делают гвоздей, и хороший человек не пойдет в солдаты.

49

Цзинань — главный город провинции Шаньдунь.

— Сейчас война наша, народная! — крикнула старуха Чжоу Тун.

— Сейчас, конечно, так никто уже не скажет, — продолжал боец. — Теперь все хотят попасть в солдаты и драться с японцами. Так вот, обучили нас, как надо воевать, и отправили на фронт, недалеко от Сюйчжоу. Здесь мы обороняли от японской армии участок от Тайэрчжуана до Тэнсяна. Долго мы удерживали наши позиции, и ничего японцы не могли сделать с нами — все их атаки мы отбивали. Тогда они начали день и ночь обстреливать пас из пушек, а потом и с самолетов. Многие из нас совсем оглохли от шума, но мы не отступили. Вот в этом бою я и был ранен.

Боец замолчал, достал пачку сигареток, ловко открыл се одной рукой и протянул сидящим поблизости. Люди вежливо отказывались. Боец сунул сигаретку в рот и закурил от поднесенного ему огонька.

— Шанго! [50] — воскликнул он, показывая на пачку сигарет. — Шанго! — повторил он и показал большой палец правой руки. — Подарок от населения. Нам много подарков присылает население. Нас не забывают.

— Шанго, шанго! — зашептали слушатели. — Так, так. Говори, однако, дальше.

50

Шанго — хорошо. В Китае есть сигареты марки «Шанго» (на коробке изображен большой палец правой руки).

— Говори только подробно, — опять вставил Ли Пин.

— Ну, так вот, когда пошли их танки, стало нам очень страшно. Пушек у нас тогда против этих танков еще не было. И они шли на нас, не останавливаясь. Они были уже совсем близко, когда мой товарищ, тоже молодой боец, вдруг пополз навстречу танкам с двумя связками гранат.

Я думал, что он с ума сошел, и хотел его удержать. Но он даже не оглянулся на меня. А танков было штук пять. Впереди шли два, совсем рядышком, и оттуда нас обстреливали из пулеметов. Вдруг этот мой товарищ, — а он уже был близко к передним танкам, — вскочил на ноги и — раз! — швырнул под один танк связку гранат. Еще не раздался взрыв, а он уже бросил вторую связку под другой танк.

Когда гранаты взорвались, танки подскочили вверх, а потом перевернулись и упали на землю, изуродованные. Когда наши бойцы увидели это, все бросились в атаку. Пошел с ними и я. Но сгоряча я забежал далеко вперед, и вот там японцы меня ранили в плечо и в руку. А когда я упал, то один из японских танков, торопясь обратно, переехал мне ногу до колена, раздавил ее.

Но самое главное было, конечно, с моим товарищем — героем. Уничтожив два вражеских танка, он погиб под японским огнем. Вся армия наша восхитилась его поступком, и теперь многие делают так же, как и он: смело идут против японских танков. Молодой он был парень, но храбрый. Знал, что идет на смерть, и пошел.

— Почему не скажешь ты нам его имя? — спросил Ли Пин.

— Разве я не сказал? — забеспокоился боец. — Он крестьянин, из Таянского уезда, из вашего, а имя его — Чжоу Дя-ю. Теперь он известен всему народу — национальный герой!

Боец замолк. В фанзе было тихо. Все склонили головы и потом сразу, будто сговорившись, повернулись к стене, где стояла старуха Чжоу Тун. Это была мать героя. Из глаз ее лились слезы, и казалось, что она всем телом своим вдавилась в стену, так тесно прижалась она к ней спиной.

— Сын мой, — прошептала старуха, — я плачу…

Люди задвигались, освободили ей место на канах. Старуха села рядом с бойцом. Лицо ее почернело и еще больше сморщилось Она тесно сжала губы и не рыдала, но слезы все еще бежали из глаз ее.

— Сын мой!.. — едва слышно шевельнула она губами.

— Он был настоящим героем, бойцом за нашу родину, — с гордостью произнес раненый.

— Вот и некому будет позаботиться о душах наших предков. Ведь он был у меня самый младший. Я плачу…