Год Быка

Но в следующие дни она пошла ещё дальше, сначала ограничив утреннюю и вечернюю пайку негодного любовника, а затем и вовсе перестав его кормить завтраками и ужинами, сославшись на заметный вред вечернего чревоугодия.

Этому также способствовал и тот факт, что сама Галина Петровна трижды в день бесплатно столовалась в офисе своей знаменитой компании.

Такое лечение Гудин не мог долго выдержать. Его голодный организм жаждал насыщения чем-нибудь. А его желудок уже с самого рабочего утра требовал начинать чаёвничать.

А вообще, голодный Гудин вскоре пошёл по обходному пути вокруг своей сожительницы, сославшись на «голодание» её матери, и предложив вызывать её к себе домой на выходные дни для откорма, естественно не без основания надеясь на своё в этом самое потребное участие.

После следующего обеденного перерыва Платон пожаловался Алексею на непонимание их женщинами его, только что взятого им из собственной жизни, анекдота:

– «А почему он всегда покупает два банана и одну грушу, а не наоборот?! А потому, что «наоборот» у него давно есть! А почему женщины не поняли? А потому, что дома они видят далёкое от груш и банана!».

– «Мандарины с морковкой или даже сельдереем!» – добавил своё участие молодой гений Алексей.

– «Не смешно!» – возразил, наверно их обладатель, Гудин.

– «Не смешно – это когда извилин мало и воображения нет!» – отшил того довольный собой, теперь уже тоже пенсионер по возрасту, Платон.

А уж воображения, поддерживающего его мечты, Платону всегда хватало. Так он решил сам себе компенсировать отсутствие у него поздравительного адреса от сослуживцев, друзей и родственников, и сочинил стихи о своём шестидесятилетнем юбилее:

Ну, вот! Я тоже докатился. Дожил до мудрости седин. В пенсионера обратился, Пройдя порог лихих годин. Прошёл я зимний терминатор. Из сумраков я вышел в свет. Какой я буду литератор? И кто мне даст на то ответ? Легко творю, пером владея. Пишу я прозу и стихи. Куплетом песни овладея, Раздвину критики тиски. И памятник себе построю Не рукотворный – языком! И дачу я благоустрою. Отремонтирую свой дом. Дождусь, надеюсь, многих внуков. А может правнуков Бог даст?! Но не услышу нудных звуков. Ведь друга нет, так не предаст! Душой свободу ощущаю. А сердцем красоту ценю. Кто должен мне – я всех прощаю. За жизнь я жизнь благодарю! И планов у меня громадье! Их должен выполнить, успеть. А дел текущих половодье Хоть вплавь, хоть вброд, преодолеть. Поймать души своей порывы, В стихах и прозе сохранить, И в струнах нервов все надрывы. Тогда смогу я победить! Моей рукой талант мой водит. Скорее даже водит Бог! По голове десницей гладит… Я большего сказать не смог. Но тяжела десница божья. То чувствую я иногда. И думаю, а в жизни кто ж я? Но, люди! Вас люблю всегда!

А потом он сам себе купил юбилейную открытку, распечатал на одной стороне листа это стихотворение, а на другой – две фотографии, сделанные Ксенией: себя, любимого, в обнимку с Гиппеаструмом, и панорамный снимок застолья, на котором были видны все его дети с супругами.

А затем стал постепенно собирать на открытке подписи родственников и сослуживцев – на добрую память о себе для внуков!

В этом занятии Платон обошёл только злостных курильщиков Гудина и Татьяну Васильевну, к которым, после известных событий, испытывал давнюю и устойчивую неприязнь.

В связи с холодами Иван Гаврилович стал часто теперь покуривать не на улице, а в тамбуре, из-за чего до чутких носов Платона и Надежды стал регулярно доходить тошнотворный запах табачного дыма. Обычно Платон не вмешивался, дабы не ворошить старое говно, чтобы оно не завоняло ещё сильнее. Но теперь и его терпение лопнуло, и он решил действовать через Надежду, тоже не терпевшую табачных испражнений:

– «Надь! Скажи нашим курякам, что они миазматики! Навоняли здесь своей курнёй!».

И теперь Надежда не могла пройти мимо, и как некурящая женщина, и, тем более, как начальница.

Она и раньше постоянно делала Гудину замечания, но теперь, в конце концов, не выдержала и просто завопила:

– «Иван Гаврилович! Идите курить на улицу! И не надо больше от меня прятаться, а то я Вас буду по всему зданию гонять…, как последнюю суку!» – завершила она тираду, распаляясь к концу фразы.

Платон задумался: Да! Достал, знать, ирод и её!

Но через минуту та уже несколько остыла, оправдывая старца перед Платоном:

– «Да уж старый он стал! Вон у него под скулами брыли висят!».

– «Хе! Так брыли – это ещё ничего! Хуже, когда ягодицы висят!» – попытался перевести разговор на фривольную тему Платон.

– «Ха! Так ягодицы тоже!» – на этот раз с радостью подхватила Надежда неудобную для женщин тему.

– «Да нет! Ты ошиблась! Ты не с той стороны посмотрела!».

– «Да ну тебя, с твоими смехуёчками!» – поняв намёк, и, видимо, всё это представив, отмахнулась Надежда.

Вскоре в кабинет вошёл смердящий. Платон демонстративно вышел. Через стену он слышал, как безуспешно оправдывался, беря на глотку, Гудин. Но перекричать звонкий голос начальницы ему не удалось. Более того, та, больше из желания не нюхать его миазмы, чем по производственной нужде, послала хама с заданием.

Через минуту она вошла к Платону, делясь:

– «Фу, навонял, чёрт эдакий! Дышать нечем. Я открыла форточку и дверь – пусть немного проветрится!».

– «Да! Этот, как был козлом, так им и остался!» – подыграл, было, ей Платон.

– «Ну, не скажи! Он стал лучше!» – попыталась она отстоять правду.

– «Ну, может быть чуть-чуть, незначительно, разве, что из козла превратился в барана?!» – вывернул рога парнокопытному Платон.

А с Татьяной Васильевной с прокуренными мозгами произошло другое.

Как-то раз, не видя за углом Платона, она ответила вытиравшей пол в коридоре Надежде, и бурчащей под нос о неаккуратности мужиков:

– «А-а! Он никогда ноги не вытирает!».

После чего Платон понял, что Гудин давно настроил её против него, наверняка наплетя разные небылицы.

Ничего не поделаешь: два окурка – мусор! А горбатых даже… граблями не исправишь! – решил писатель.

В начале года здание медицинского центра, где работал Платон, покинула очередная уборщица – ровесница и землячка Гудина – Нина Михайловна из Ташкента. Поначалу она произвела на всех очень хорошее впечатление, но потом стала манкировать своими обязанностями, что отразилось и на её зарплате, уменьшение которой, в свою очередь вызвало гнев старухи и временами просто неадекватное её поведение. Именно из-за этого она и попалась как-то коменданту здания – справедливой, но строгой Нине Петровне Барсуковой.