Год обмана

А потом я пошел к Марине и сказал ей про идею отца. Она просто пожала плечами. Я говорю ей – а как это будет? Она говорит – да ничего. Говорит – я потерплю. Я говорю – а я? Она снова пожимает плечами. Я, говорит, видела этот номер. Там кровать и еще диван есть. Он как бы в другой комнате. Я говорю – двухкомнатный что ли номер? А она говорит – ну не совсем. Там есть такой как бы предбанничек. И я говорю – Воробьев в этом предбаннике будет спать? Она смотрит на меня и говорит – а ты хотел, чтобы я там спала? Я говорю – нет. И потом мы долго молчали.

27 июня 1998 года.

Пришлось сегодня поехать к Брунеллески. Отец говорит – ты же обещал. Сидели у них в гостиной, смотрели на стены. Дима без конца с ними разговаривал. Тоска зеленая. Отец перед этим сказал – ну, если не хочешь, ты, конечно, на ней не женись. Но времени-то все равно еще много. Сейчас надо просто познакомиться. Мало ли что произойдет за три года.

А я потом сижу у них в гостиной и думаю – действительно, мало ли что.

Воробьев говорит, что в Венецию это Марина предложила поехать. Сказала, что надо дать мне немного времени. Я говорю – зачем? Воробьев говорит – я не знаю. Ты у нее спроси. Я говорю – а что вы там делали? Он говорит – ну, ничего. Я говорю – как ничего? Он говорит – голубей кормили. Я говорю – а еще? Он говорит – на пароходе катались. Я говорю – на каком? Он говорит – маленький такой. Ходит по всей лагуне. На нем можно уехать на остров Лидо. Я говорю – а что там, на острове? Он говорит – ну, рестораны. Туристы там. Всякая чепуха. Я говорю – а еще что вы там делали? Он говорит – да больше, в общем-то, ничего. Сидели на площади святого Марка. Я говорю – на какой площади? Он говорит – святого Марка. Там вообще все сидят. Кафе всякие, голубей много. Столики стоят прямо на улице. Я говорю – классно. Он смотрит на меня и говорит – вообще-то нормально было. Жаль, что ты не поехал с нами на поезде. Я говорю – жаль. А он говорит – нет, правда.

30 июня 1998 года.

Отец зашел сегодня в номер к Воробьеву с Мариной и говорит мне – опять здесь сидишь? Я говорю – в каком смысле «опять»? Он улыбается и говорит – вот когда сам соберешься жениться, тогда и узнаешь. Я говорю – что я узнаю? А он продолжает улыбаться и говорит – цену друзьям. Я говорю – в каком смысле? Он говорит – во всех. Особенно в том, насколько они будут готовы оставить тебя наедине с твоей избранницей. Так ведь, Марина? Она говорит – нет, нет, что вы, Павел Петрович. Сережа нам совсем не мешает. Нам здесь так весело втроем. А он говорит – втроем не бывает весело. Она смотрит на него и спрашивает – а как бывает втроем? Он говорит – втроем обычно бывает очень грустно. Но это все лирика. И потом обращается ко мне – я зашел за тобой. Сегодня вечером надо поехать в гольф-клуб. Я говорю – я не играю. А он как будто меня не слышит. Какая у вас интересная кровать, говорит. И смотрит на большую резную спинку. Потом говорит – надо же какая красота. А что, интересно, здесь такое вырезано. Тут, кажется, целая история. Подождите, я сейчас альбом принесу. У меня где-то есть там такая же резьба. Или похожая. Пока он ходил к себе в номер, мы сидели и смотрели друг на друга. Потом он принес огромный альбом. Радостный, что все-таки пригодились. По крайней мере, не зря тащил эти кирпичи из Москвы. И Диму с собой привел. Говорит – вы знаете, древние греки в спальнях молодоженов на стены вешали изображения прекрасных богов. Считалось, что если в момент зачатия влюбленные смотрят на красивые лица, то и ребенок будет красивым. Вы верите в такие вещи, Марина? Она говорит – ну, я не знаю, Павел Петрович. Это как-то… А он говорит – обязательно надо верить. Не зря ведь вы с нами поехали. Посмотрите, какая у вас великолепная кровать. На такой кровати должны зачинаться только очень красивые дети. Так и сказал – «зачинаться». Меня чуть не вырвало. А Марина смотрит на него и улыбается. И Воробьев улыбается тоже. Даже Дима начал как-то так кривить лицо. Отец говорит – ну вот, точно. Я же вам говорил. Смотрите. В этом альбоме точно такая резьба. Что тут написано? Читаем – «Житие Иакова». Интересно, а кто это? Но резьба та же самая. Слушайте, неужели у них в гостиницах стоит такая древняя мебель? Что тут написано? Смотрите – 16 век. Да сколько же она может стоить? А Дима говорит – это кровать не настоящая, Павел Петрович. Они сейчас много таких копий делают. Модно. Стараются, чтобы под старину. Отец говорит – да? Жалко. Но все равно ведь красиво. Надо же – житие Иакова на спинке кровати. Интересно, кто же он был такой? Наверное, какой-нибудь религиозный деятель. Дима говорит – я не в курсе, но если хотите, сегодня к вечеру все узнаю. Отец говорит – да, да, ты давай там, пожалуйста, подсуетись. И потом снова обращается к Марине – но дети все равно должны быть красивыми. А потом к Воробьеву – так что давай, Михаил. Не ленись. Через девять месяцев будем крестить итальянского мальчика. Вы, Марина, кого больше хотите? Мальчика или девочку? Она смотрит на него, потом на меня, и говорит – мы как-то еще не решили, Павел Петрович. Тогда он говорит – мальчика лучше. Хотя с ними тоже проблемы. Ты идешь или нет, Сережа? Машина давно ждет. Я говорю – а у тебя там еще много альбомов? Он говорит – есть. А что? Я говорю – ничего. Я лучше в гостинице посижу. Альбомы твои полистаю.

2 июля 1998 года. Ливорно.

Это уже не Флоренция. Поэтому пишу на какой-то левой бумаге. Ночевал на вилле сына министра финансов. Теперь смотрю на море. Его видно прямо из окна. И слышно. Жду, когда приедет Марина. Уехала смотреть лошадей. Вдвоем с этим сыном. Он тоже лошадей очень любит.

Вчера отец сказал, что нас пригласили на вечер к министру финансов. Я сказал, что не поеду. Тогда он говорит – ты и так никуда не ездишь. Я один везде за тебя отдуваюсь. А я говорю – это не моя идея была. Он говорит – собирайся, короче. Хватит болтать. Синьор Брунеллески с большим трудом раздобыл для нас это приглашение. У них сегодня двойной праздник. Синьор Кавальканти отмечает свое назначение на должность министра, а его сыну исполняется двадцать один год. Я говорю – о, совершеннолетний уже. Может, лучше он тогда женится на Паоле? Отец говорит – кончай нести ерунду. Опоздаем. Я говорю – а Воробьев с Мариной? Он говорит – слушай, дай ты им хоть немного побыть вдвоем. Ты же вечно сидишь у них в номере. Имей совесть. Я говорю – а что это такое? Он говорит – давай скорее. Там уже все собрались. Я говорю – и Паола? Он смотрит на меня и потом говорит – короче, давай махом. Ты замучил меня разговорами.

Когда приехали, было уже темно. Дима всю дорогу трещал про этого Кавальканти. Потом пошли в сад, и он начал громко считать – во сколько обошлось освещение целого леса. Я говорю – а чего он тогда не в Риме живет, если он министр финансов? Дима говорит – подождите. Все еще впереди. Это, знаете, какой большой успех для флорентийской политики? Синьор Кавальканти ведь был простым членом парламента от Тосканы. А теперь представляете себе – как высоко он взлетел? Нет, вы представляете? Я говорю – я представляю, но, вообще-то, мне все равно. Пусть он будет хоть Папой Римским. А Дима говорит – не скажите. Для флорентийцев синьор Кавальканти теперь просто святой человек. Но Папой он к сожалению стать не может. Я говорю – да? А почему? Он говорит – надо сначала быть кардиналом. А я говорю – но вы же сами сказали, что он святой человек. Тут вмешался отец и сказал – Сергей, хватит придуриваться. И перестань пить эту гадость.

Когда выпили все, что было в стеклянном ведре, Дима сказал – пора подниматься наверх. Там сейчас будут танцы. Я говорю – танцевать будут? Вот эти в смокингах будут сейчас танцевать? А он говорит – ну, не так как вы думаете. Это ведь не ночной клуб. Там у них целый оркестр. Другие танцы. Я говорю – например? Он говорит – вальс. Танго. Вы умеете? Я говорю – нет. Папа умеет. А отец говорит – Сергей, прекрати. Я говорю – чего прекрати? Сейчас папа станцует танго. А он говорит – перестань издеваться. Мне надоело уже. Я говорю – да?

Наверху Дима мне говорит – посмотрите, а это разве не Марина? Я говорю – где? Не может этого быть. А он говорит – вон там. Рядом с синьором Кавальканти. Я говорю – точно Марина. Что она здесь делает? А Дима говорит – интересно, как она попала сюда без приглашения? Я смотрю на нее, потом на этого синьора Кавальканти, и говорю – а почему это он такой молодой? У них что, в Италии такие молодые министры? Дима говорит – это младший синьор Кавальканти. У него день рождения. Его отец стоит вон там. Возле колонны. Видите? Я говорю – вижу. Плевать я на него хотел. Отец говорит – Сергей, ты, кажется, много выпил. Что там они намешали в этот сироп? Дима говорит – ничего особенного, Павел Петрович. Фруктовый сок, немного вина. Это не должно быть крепким. Я говорю – нормальный сироп. Надо будет дома такой же сделать. Пойду к Марине, поговорю. Дима говорит – нельзя сейчас к ней подходить. Она ведь беседует с сыном хозяина дома. А нас еще не представили. Я говорю – ну, так, пойдем и представимся. Какие проблемы? Дима говорит – нельзя, подождите.

Но я-то уже пошел.

А там народу так много. И все прямо на дороге стоят. Толкаются. Но я Марину не выпускаю из глаз. Иду как штурман. Прокладываю курс. Слышу – сзади кто-то уже закричал. Похоже – стакан уронили. За столом надо пить, господа итальянцы. Стоя пить вредно. Хорошо еще хоть танцы не начались. Если бы они начали вокруг меня танцевать, я бы тогда точно до другого конца зала уже не добрался. Закружили бы меня. А так просто стоят и болтают. А я тихонько сквозь них иду. Как ледокол. Ориентир – голова Марины. Исчезает время от времени, но я все иду. Русские не сдаются.

Дошел.

Говорю – привет.

Она говорит – о, какие мы уже пьяные.

Я говорю – классное платье. Где ты его взяла.

При этом стараюсь отчетливо говорить. Проговариваю все звуки. Но трудно.

Она говорит – нравится? Специально для этой вечеринки купила. Знакомься – это синьор Кавальканти. Его зовут Маттео. Я говорю – здрасьте. А мы уже знакомы. Мне про вас Дима все рассказал. Вернее про вашего папу. У вас очень крутой отец. Почти такой же как мой. Только еще круче. Как вы с ним справляетесь? Потому что я с моим не справляюсь никак. Неуправляемый такой папаша.

Марина говорит – подожди, подожди, Сергей. Он не понимает по-русски. Хочешь, переведу ему на английский язык? Я говорю – а на фига? Ты, вообще, откуда взялась? Как ты сюда попала? Ты знаешь, что я чуть не умер, пока ждал тебя из Москвы? А ты была со своим Воробьевым в Венеции. Как ты попала сюда? Чем вы там занимались?

И в этот момент прямо у меня над головой заиграла музыка. Грохнула изо всех сил.

Точно как обещал Дима.

Вальс.

Я поднял голову, чтобы посмотреть, и потолок надо мной начал кружиться. Оркестр сидел на балконе. Где-то на втором этаже. Или на третьем. Я не успел рассмотреть. Кто-то меня поймал за плечо. Если бы не поймали – я бы, наверное, упал. Потом посмотрел вокруг, а Марины уже нигде не было. И этого Кавальканти. Все кружились. Весь зал кружился вокруг меня. Я думаю – как это они не падают? Я бы на их месте точно упал. Кружатся как заведенные. Летят по всему залу. И музыка ревет прямо над головой.

А потом снова увидел Марину.

Она кружилась с этим сыном министра.

И я подумал – чтоб они сдохли, все эти сыновья. Прямо в свой день рождения. Посреди зала, где все кружатся.

Я понял, что я ненавижу вальс. Ненавижу.

2 июля 1998 года. Ливорно (после обеда).

Марина все еще не приехала. Наслаждается лошадьми. Дима говорит – пойдемте к морю. Я говорю – меня от него тошнит.

Если она не появится через два часа, я вернусь во Флоренцию. Отец звонил уже два раза. Спрашивал – присылать машину за мной или нет. Я ему говорю – а Марина? Он говорит – она все еще там? Я говорю – нет. Она уехала на конюшню. Он говорит – и Михаила до сих пор нет. В гостинице не ночевал. Ты выяснил – как она попала вчера на этот вечер?