Годы

— Я слышала из-за двери. — Сара начала разливать кофе. — Оттуда слова звучат так странно. — Она передала Розе чашку. — Мне показалось, вы говорите об Италии, Кампаньи, лунном свете.

Роза отрицательно покачала головой.

— Мы говорили о Ватерлоо-Роуд, — сказала она.

Но что именно она говорила? Ведь не просто же о Ватерлоо-Роуд. Вероятно, несла чушь. Первое, что приходило в голову.

— Я думаю, любой разговор окажется чушью, если его записать, — сказала она, помешивая себе кофе.

Мэгги на мгновение перестала крутить ручку и улыбнулась.

— Даже если не записывать, — сказала она.

— Но это единственный способ узнать друг друга, — возразила Роза. Она посмотрела на свои часы. Было позже, чем она думала. — Мне пора, — сказала она. — А может быть, пойдете со мной? — вдруг добавила она.

Мэгги подняла голову и посмотрела на нее.

— Куда? — спросила она.

Роза выдержала паузу.

— На собрание, — наконец ответила она. Ей хотелось скрыть то, что больше всего влекло ее. Она была сильно смущена. И все равно хотела, чтобы они пошли. Но зачем? — спрашивала она себя, стоя в неловком ожидании. Повисла пауза. — Вы можете посидеть наверху, — вдруг предложила она. — Увидите Элинор, Мартина — Парджитеров во плоти. — Она вспомнила метафору Сары. — Караван в пустыне.

Роза посмотрела на Сару. Та примостилась на подлокотнике кресла и прихлебывала кофе, качая ногой.

— А мне пойти? — спросила Сара, не переставая качать ногой.

Роза пожала плечами.

— Если хотите, — сказала она.

— А мне там понравится? — продолжала Сара, качая ногой. — На этом собрании? Как ты думаешь, Мэгги? Пойти мне или нет? Пойти или нет?

Мэгги ничего не сказала.

Тогда Сара встала, подошла к окну и принялась мурлыкать песенку:

— «Иди бродить в долины, там розы все сорви…»

Под окном прошел человек с криками:

— Железный лом берем! Железный лом!

Сара вдруг резко обернулась.

— Я пойду, — сказала она, точно приняла решение. — Быстро оденусь и пойду.

Она сорвалась с места и торопливо вышла в спальню. Похожа на тех птиц в зоопарке, подумала Роза, которые никогда не взлетают, а только быстро прыгают по траве.

Она посмотрела в окно. Унылая улочка. На углу пивная. Дома напротив обшарпанные, и очень шумно. «Железный лом берем! — кричал человек внизу. — Железный лом!» На дороге верещали дети. Они играли в классы. Роза стояла и смотрела на них.

— Бедные маленькие негодяи! — сказала она. Она подняла с пола свою шляпку, надела ее и решительно пришпилила к волосам, проткнув двумя булавками. Вы не находите довольно неприятным, — сказала она, прихлопнув шляпку сбоку перед зеркалом, — возвращаться домой по вечерам мимо пивной?

— Вы имеете в виду пьяных? — спросила Мэгги.

— Да. — Роза застегнула ряд кожаных пуговиц на своем строгом жакете и в нескольких местах поправила одежду, уже готовясь к выходу.

— А теперь о чем вы говорите? — спросила Сара, входя с ботинками в руках. — Об очередной поездке в Италию?

— Нет, — сказала Мэгги. Она говорила неразборчиво, потому что держала во рту булавки. — О приставаниях пьяных мужчин.

— О приставаниях пьяных мужчин, — повторила Сара. Она села и принялась надевать ботинки.

— Ко мне они не пристают, — сказала она.

Роза улыбнулась. Это было очевидно. Сара была угловатой и невзрачной, с землистым цветом лица.

— Я могу пройти по мосту Ватерлоо в любое время дня и ночи, — продолжила она, расшнуровывая ботинки, — и никто не заметит. — На одном шнурке был узелок, она стала возиться с ним. — Но я помню, мне говорила одна женщина — очень красивая женщина, похожая на…

— Поторопись, — перебила ее Мэгги. — Роза ждет.

— Роза ждет… Так вот, эта женщина рассказывала, что, когда она заходит в Риджентс-парк поесть мороженого… — Сара встала, чтобы как следует вставить ногу в ботинок, — чтобы поесть мороженого, за круглым столиком со скатертью под деревьями, — она стала прыгать на одной ноге, в одном ботинке, — так вот, она говорила, что глаза выглядывают на нее из-за каждого листа и жгут, точно солнечные лучи, даже мороженое тает… Мороженое тает! — повторила Сара, хлопнула сестру по плечу и повернулась на носке.

Роза протянула руку.

— Вы останетесь дошивать платье? — спросила она. — Не пойдете с нами?

Она-то хотела, чтобы пошла Мэгги.

— Нет, я не пойду, — сказала Мэгги, пожимая ей руку. — Мне будет противно, — добавила она, улыбнувшись Розе со странной откровенностью.

Она имела в виду меня? — думала Роза, спускаясь по лестнице. Она хотела сказать, что ей противна я? Хотя она мне так нравится?

В переулке, который выходил на древнюю площадь поблизости от Холборна, продавал фиалки старик, такой потрепанный и красноносый, будто он простоял на перекрестках много лет подряд. Место он себе выбрал у ряда столбов. туто увязанные букетики, каждый — с зеленой оберткой из листьев вокруг полузавявших цветов, лежали рядком на подносе: продать старику удалось немного.

— Хороши фялки, свежи фялки, — механически твердил он прохожим. Большинство из них даже не оглядывались на него. Но он повторял и повторял свое заклинание: — Хороши фялки, свежи фялки, — точно и не надеялся почти, что кто-нибудь у него их купит.

Подошли две женщины, старик протянул цветы и опять произнес:

— Хорошие фялки, свежие фялки.

Одна из женщин бросила на поднос два медяка. Старик поднял глаза. Вторая женщина остановилась, оперлась рукой о столб и проговорила:

— Здесь мы расстанемся.

На что другая — невысокая и полная — хлопнула ее по плечу и сказала:

— К чему эти глупости?

Высокая вдруг хохотнула, взяла с подноса букетик фиалок, как будто это она заплатила за него, и обе пошли дальше. Странная покупательница, подумал старик, — взяла фиалки, хотя не платила за них. Он посмотрел, как женщины идут по краю площади, а потом вновь забормотал:

— Хорошие фялки, чудные фялки.

— Здесь вы собираетесь? — спросила Сара, когда они шли по площади.

Было очень тихо. Шум уличного движения прекратился. Деревья еще не налились листвой, голуби возились и ворковали в их кронах. Оттуда на мостовую то и дело падали мелкие веточки. Теплый ветерок дунул в лицо Розе и Саре. Они шли по краю площади.

— Вон тот дом, — указала Роза.

Она остановилась у дома с резным парадным и множеством табличек у двери. Окна первого этажа были открыты, занавески полоскались на ветру, за ними был виден ряд голов: люди сидели за столом и разговаривали.