Голова

— Я жду ваших секундантов, — заявил Мангольф и удалился.

Но когда Мангольф проходил через зеленую комнату, он услышал сбоку, в приемной, голос Алисы. Не задумываясь, он вошел. Она не заметила его, занятая разговором по телефону.

— Его нет? — Взволнованным тоном: — Постарайтесь, пожалуйста, его найти, это необходимо! Что? Нет в Берлине? Его нет в Берлине? Тогда благодарю вас. Пожалуйста, поблагодарите и моего отца от меня. — Трубка выпала у нее из рук, она зашаталась.

Мангольф едва подоспел, чтобы поддержать ее. Но она отстранилась. Тогда он стал говорить о своем глубоком сожалении, о том, как раскаивается, что взял на себя такую роль.

— Да, не следует бороться. Но мы захвачены борьбой. И не от нас уже зависит, к чему она приводит.

— Чего вы хотите? — спросила Алиса.

— Того же, что и вы. Дуэли не должно быть.

— Ошибаетесь. Я хочу, чтобы она была. — Она посмотрела ему прямо в лицо. — Вы должны умереть.

Он задрожал.

— Это не выход, — опомнившись, ответил он.

— Нет, это выход, — настаивала она. — Ведь вы хотели, чтобы умер мой муж… или тот, на кого вы его натравливали, — добавила она зловещим шепотом.

— Глубокоуважаемая графиня! Логика чувства делает вам честь, но она и обманывает вас. Дуэль невозможна, — настаивал Мангольф. — Нам не пристало слушаться велений сердца. Зять рейхсканцлера так же не зависит от себя, как и зять тайного советника фон Кнака. Серьезная распря между этими двумя могущественными факторами власти, Кнаком и Ланна, неприемлема для нашей политики.

— Она не то еще приемлет, — вставила Алиса.

Он снова принялся убеждать ее с еще большим жаром.

— Трус! — сказала Алиса.

Выразив сожаление, он с достоинством удалился. Она побежала обратно в красную гостиную, побежала, чтобы застать там Толлебена. Да, он топтался по комнате.

— Почему я этого молодчика не убил на месте? Если и ты мне не объяснишь — почему, я лопну от злости! — Он весь побагровел.

— Я скажу одно: он обезумел от страха. Он умрет от страха раньше, чем ты прицелишься в него.

— Ну, на это не было похоже, — с удивлением припомнил Толлебен.

— Как подумаю, что он замышлял, я не помню себя от счастья!

Язык не поспевал за сердцем. Это было воздаяние за страх последних часов. Устранена опасность, нависшая не только над ее головой, но и над головой того, кто даже ничего не узнает. Какой урок! А тот все еще мечтал, что они будут принадлежать друг другу. «Никогда, никогда, и все-таки мы не перестанем любить друг друга». При этой мысли к ней вернулись строгость и решимость. Обернувшись к Толлебену:

— Я хочу что-то сказать, для чего действительно нужен особенный случай, иначе этого и не скажешь. Я всегда буду тебе верна.

Он ничего не ответил. Есть признания, которые принимаются молча, ибо слова преходящи. Слова хороши для труса. Правда, у нее сейчас такое лицо, сознавал Толлебен, какого обычно у женщин не бывает, честное лицо.

— У меня неотложные дела, — сказал он и ушел искать секундантов.

Мангольф не мог опомниться от изумления: рано утром, когда супруги еще были в постели, явились два офицера. Он объяснил жене, что дело, верно, идет о каких-нибудь формальностях, — дуэль была и остается невозможной, Алиса, несомненно, вмешается. Для улаживания конфликта ему тоже понадобятся секунданты, и он немедленно вызвал к телефону генерала фон Гекерота, который охотно дал согласие. К офицерам он вышел в элегантной пижаме.

Учтивый разговор, настолько заученный и трафаретный, что вряд ли он мог быть серьезным. Иначе как-нибудь почувствовалось бы, что дело идет о человеческой жизни. Офицеры откланялись, сцена прошла как по маслу.

За завтраком он был занят газетами и письмами и только попросил Беллу дать ему знать в министерство, когда Гекерот сообщит, что недоразумение улажено. После чего он сел в автомобиль и уехал.

Серьезный день. Надо подготовить ответ на запрос социал-демократов. Ланна любил в таких случаях блеснуть. Только взглянув мимоходом на часы, Мангольф вспомнил о Гекероте. Ответ уже должен быть получен. Очевидно, еще нет. Но теперь он понял, что только этого и ждет. Еще немного погодя он позвонил домой: ничего; Гекероту: нет дома. Что же, собственно, происходит? Неужто вмешалось что-либо непредвиденное? Мангольф успокаивал подступавшую тревогу самыми простыми объяснениями. Секунданты Толлебена, конечно, займут примирительную позицию, Мангольф попросил своих держаться выжидательно. Ведь кому по-настоящему грозит скандал? Кто обманутый муж и с кем тогда будет покончено?

Но это слово раскрыло истину. Нет! С Толлебеном и тогда не будет покончено. Покончено будет с тем, кого убьют. Ужасная истина! И вдруг Мангольф предался отчаянию, схватившись за голову руками. Его убьют, и все забудется — и толлебенский позор, и смерть Мангольфа, и вся их вражда. Разве Кнак будет враждовать с Ланна из-за убитого зятя? Зять, представитель компании в лоне правительства, убит, на его посту новый человек, а дальше что? Первым позабудет Кнак, потом Белла. В конце концов и Толлебен будет с благожелательством вспоминать об устраненном сопернике. Он может себе это позволить, глупец. Глуп единственно тот, кто умирает.

Боже мой, какой нелепый промах! Его дело, все его, созданное собственными руками, напряженное, строгое и осмысленное существование — под бездушным дулом пистолета! «Трагически глупая игра без выигрыша, а ставка — мое я!»

— Я! Я! — громко повторил он, остановившись посреди кабинета, ударяя себя в грудь. Тут Мангольф опомнился.

Он заметил, что уже в течение целого часа терзается ужасающим страхом. Надо положить этому конец! К телефону. «Господин генерал?» Да, сам Гекерот, его тяжелое дыхание.

— Только что вернулся домой. Хорошенький сюрприз нам преподнесли. Конечно, позор падет на всю армию, не следовало иметь дело с интернациональным сбродом.

Говорит, словно пьяный. К Мангольфу вернулось все его хладнокровие.

— О чем вы говорите?

— Ах, вы ничего не знаете! В самом деле ничего не знаете? Конечно, откуда же вам знать? Ваша дуэль не может состояться из-за смерти секунданта.

— Что такое? Какой секундант? — выкрикнул он так резко, что Гекерот испугался.

— Простите, ради бога, дорогой Мангольф, мне следовало немедленно позвонить, но если бы вы знали, в каком я состоянии! Однако не беспокойтесь, дуэль состоится непременно, только с опозданием; чести вашей ничто не угрожает, не беспокойтесь! Но послушайте! Все было отлично слажено, троекратный обмен выстрелами. Идея графа Финкенбурга, он на этом настаивал, в интересах вашего противника. Я, конечно, вел себя сдержанно, согласно вашим указаниям, и требовал — до потери боеспособности. Однако не преуспел, сожалею, следовательно — троекратный. Вы слушаете?