Гонзаго

— Ай, ай, — опять всплеснула руками старушка в панаме, — неужели, сердешный, умом тронулся? Что это еще за львы такие у нас завелись? Ну вы посмотрите, совсем ненормальный! Ну и как же его оттуда, миленькая, сняли?

— Ну как сняли? Ведь вы же понимаете, что просто так и не сымешь с этакой-то высоты. Милицию сперва вызывали, а уж потом, значит, они и эту самую… как же ее, леший… во — пожарную машину с длиннющей такой лестницей на место приволокли. Еле от дерева парня-то отняли. Уцепился руками за ствол, и ни в какую. Представляете себе? Шибко перепуганный детинушка был. Его от ствола-то пытаются оторвать, а он им все об этом льве почтенном талдычит.

— Ну так что ж, сняли его оттуда, миленькая, или нет? — опять спросила Анастасия Алексеевна.

— Ну как же, как же, конечно же, спустили, а то бы никому так спать и не дал, полоумный. Так бы всю ночь и прокричал. Всю бы округу переполошил, окаянный. Тут и так с таким трудом засыпаешь, господи боже мой, милостивый, а здесь на вот тебе, еще такая напасть навязалась. А вы вот, Анастасия Алексеевна, хорошо ли по ночам-то, голубушка, спите?

— Нет, — сморщив лицо, словно съела что-то ужасно неприятное, закачала головой старушка в панаме, — честно признаюсь вам, дорогая моя, очень плохо. Все лежу, лежу и ну никак заснуть не могу. Все какие-то думы, знаете ли, да видения находят…

— Да? А что за видения такие, Анастасия Алексеевна? — навострив уши, живо поинтересовалась старушка в платочке.

— Да не знаю, как вам даже и сказать-то, Валентина Петровна, миленькая. Мне все кажется, что мужики какие-то приходят, за шторы встают и стоят зачем-то там по ночам. И чего им там надо, дуракам?.. И так страшно становится, что я даже под одеяло с головой забираюсь. А вчера вот какой-то мальчишка с красным галстуком, значит, этот самый… как его там… ну… пионер… значит, прибежал. Я ему и говорю, и чего ты тут ночью делаешь в чужой квартире, сорванец, чего околачиваешься? Нечего тебе тут делать у чужих людей. Иди, отправляйся-ка к своим родителям домой побыстрей…

— Ну и что, ушел он, этот мальчик-то, от вас? — опасливо закусив губу, спросила Валентина Петровна.

— Да я, знаете ли, даже встала и свет зажгла. Посмотрела, поискала, а его уж и нет нигде… Да… Что и говорить, плохо сегодня родители за своими детьми присматривают, все чем-то другим занимаются, не как в наше время, вот они, бедные, и блондятся, как беспризорные, по ночам… — сокрушенно махнула рукой старушка в панаме. — Да ведь и пионеров-то сегодня уж вроде бы и нет… Так что и сама-то не знаю, миленькая, на что даже и подумать…

Глава ВОСЬМАЯ VOLENS NOLEHS — Волей-неволей

Валерию Ивановичу Шумилову совершенно не спалось. Рядом с ним, как ни в чем не бывало, сладко посапывала Вера Николаевна, законная супруга его, а он лежал с открытыми глазами, лежал и думал, вспоминал, снова думал и рассуждал о последних событиях. Да и как тут заснешь, если опять в твоей жизни внезапно нагрянуло… такое! Словно он нежданно-негаданно для себя пустился в новое удивительнейшее путешествие. До конца неизвестно с кем, неизвестно зачем, неизвестно куда и неизвестно даже, на какое по продолжительности время. Одна сплошная загадка. Кроссворд с одними неизвестными, да и только! И самое главное — он абсолютно не властен над этой вот самой ситуацией. Волей — неволей напрашивался вопрос: а что за всем за этим кроется? Ну должна же быть хоть какая-то элементарная логика, или, если выразиться поточнее, какой-то определенный побуждающий мотив?

Он уже в который раз проигрывал в голове события последнего вечера. Его поход в Волковский театр, неожиданную встречу с посланцем мессира доктором Гонзаго, их знакомство, ужин и прогулку в компании с пуделем Роберто по бульвару до набережной. Эх, если бы только Вера хоть на одну долю секунды могла представить то, о чем он сейчас размышлял, она бы уж точно надолго лишилась своего крепкого сна. Впрочем, и хорошо, что ни о чем не догадывается и крепко спит, а то, определенно, и сама бы вся вконец извелась, и всех остальных бы потом задергала…

Шумилов, вздохнув, в который уже раз снова повернулся на правый бок и, закрыв глаза, попытался заснуть. Он представил, что сон это некое очень темное и большое пятно, словно густая и легкая туча, которое приближается к его голове, через глаза проникает в мозг, заливает своей чернотой все его мысли и думы, тем самым погружая в быстрый и глубокий сон, и… тут же среди этой всеобъемлющей черноты почему-то неожиданно высветилось большими буквами слово «концерт», которое мгновенно прогнало черноту и снова погрузило его в новые думы.

Он вспомнил их разговор с Гонзаго и его слова насчет большого желания того устроить в их городе какой-нибудь совершенно необычный, сногсшибательный концерт. Да, да, именно концерт, какого еще нигде и никогда не бывало, но в котором бы участвовали самые лучшие голоса мира, звезды первой величины, и первым делом замечательные тенора… наподобие Энрико Карузо и кого-то еще… Шумилов тогда, конечно же, удивился такой необычной идее загадочного доктора, но не стал в разговоре развивать эту тему, а просто пробурчал, что, безусловно, это будет совсем неплохо… Да и, собственно говоря, когда было развивать эту самую мысль, если они, подойдя почти к самой набережной, на ближней к памятнику Некрасова лавочке, где когда-то перед самым отъездом мессира он увидел красавицу Филомену, повстречали странного вида моднящуюся бабку со здоровенным серым котом, и Гонзаго их представил друг другу. И он к своему новому удивлению отличнейшим образом понял, что и эти двое вместе с Гонзаго и пуделем Роберто прибыли тоже оттуда… Ах, какие же необычные ощущения он опять испытал!

Ядвига Ольховская — так звали бабку, это он помнил точно, как и странное имя кота: Мамон. Ему запомнились не по возрасту голубые глаза старухи, ее писклявый тоненький голосок с каким-то мягким нерусским акцентом… и с этими воспоминаниями Валерий Иванович наконец-то погрузился в такой долгожданный сон.

А вот Юрий Петрович Уфимцев в последнее время спал тоже не очень важно. Нет, он не мучился долгими ожиданиями прихода сна, как Валерий Иванович. Как и раньше, он засыпал мгновенно и высыпался очень хорошо. Но… как бы это выразиться поточнее? В общем, сновидения теперь являлись к нему гораздо чаще. И стали они, безусловно, ярче, волнительнее и тревожней. Иногда бывает такое наснится, будто целую ночь ты не спал, а, не смыкая глаз, просидел в кресле перед телевизором. Особенно это стало заметнее проявляться после той памятной встречи с бабкой и котом на Первомайском бульваре. И вообще в его непоколебимую веру в систему точных наук, особенно в математику, закралось такое, знаете ли… очень неприятное сомнение. Ну, скажите, пожалуйста, и почему это именно на его долю выпала участь запечатлеть столь необычное явление то ли природы, то ли уж чего-то еще: появление живых существ прямо из ничего, из прозрачного и бесцветного воздуха. Граждане, милые, ну он же, в конце концов, не с ума сошел, не рехнулся, а наблюдал все собственными глазами. И даже потом догнал и поздоровался с этой самой престранной мистической бабулькой…

Определенно, что никакими известными законами физики и математики этого никак нельзя объяснить. А раз нельзя, то значит… эти самые законы еще далеко неполны, несовершенны, неизучены и, быть может, даже где-то и неверны. И как же теперь, скажите, с полной уверенностью в правоту своего дела все эти знания нести новому поколению? Раньше все было ясно, понятно и, главное, спокойно. А вот теперь прямо как пытка какая-то. И день и даже ночь наполнились цепью всяких разных образов, сомнений и размышлений. Он уже несколько раз во сне видел одну и ту же знакомую картинку: вот он в очередной раз направляется следом за бабкой с котом, снова здоровается с ней, а та только начинает поворачивать к нему свою голову в шляпке, и… все, тут же сновидение пропадает. И что же это может быть, что означать? Пока непонятно! Но он точно убежден, что здесь кроется какая-то загадка, какая-то явная недосказанность. Надо бы как-то обязательно досмотреть этот надоедливый, странный сон, заглянуть в лицо старухи, и тогда… и тогда что-то непременно прояснится. Что именно, он пока не знал и даже не предполагал, но интуитивно чувствовал, что что-то важное и, безусловно, значительное.

И вот как раз сегодня, этой самой ночью, Уфимцев во сне опять увидел бабку с тем же самым здоровенным котом, которые снова двигались по Первомайскому бульвару. Кот все так же вертелся у самых ног старухи, а Уфимцев держался сзади на приличном расстоянии. Вот он решительно догнал старуху, как это и было в тот самый памятный день. От напряжения сердце Юрия Петровича готово было выпрыгнуть из груди, да и шутка ли сказать — такое небывалое волнение. Вот он, как обычно, повернул голову направо, чтобы повнимательнее рассмотреть лицо таинственной старухи. Ну же, скорей, скорей! А вот и бабка, наконец-то, поворачивает к нему свое лицо и… Боже мой!!! Что такое?! Что он видит?! Вот это сюрприз! Никакая это вовсе не бабка, а до боли такое знакомое и обожаемое им лицо Евы! Уфимцев страшно опешил, смутился, но, конечно же, поздоровался, и не по-глупому, как в тот раз с бабкой, а просто сказал: «Здравствуйте, Ева… то есть, извиняюсь… прошу прощения… конечно же, Елена Владимировна…». «Здравствуйте, уважаемый Юрий Петрович, — ответила Ева, пристально взглянув ему в лицо, — и прошу вас, перестаньте извиняться. Я же точно знаю, что многие в школе меня так называют за глаза, и я на это прозвище ничуть не обижаюсь. Мне даже в какой-то мере приятно. И особенно приятно услышать это от вас. — И тут же после небольшой паузы добавила: — Но я вижу, что вы сильно озадачены и удивлены, и, по-моему, совсем мне не рады? Вы, наверное, хотели увидеть кого-то другого вместо меня, так ведь, Юрий Петрович? Ну, признайтесь же откровенно!»