Горечь
Шрифт:
Итак, я пошел на ланч к Нэнси, в её квартиру на проспекте Мира, в огромном охраняемом доме для иностранцев, а через несколько дней позвонил ей и пригласил на ужин. Она согласилась, и мы отправились в Гранд-отель, находившийся тогда по другую сторону от ресторана «Москва» и выходивший окнами и дверями на Музей Ленина и метро «Площадь Революции»…
(От автора. Ах, Гранд-отель! Ах, долгие вечера в компании с добрыми старыми друзьями! Ах, отменный гастроном Эльхан, называвший все блюда только уменьшительными именами: салатик, ушица, шашлычок, тарталеточка, судачок, селёдочка. Трудновато было ему со словами: форель и чахохбили. Ах, Семён Яковлевич «Тольяткин», пожилой метрдотель, как две капли воды похожий на генсекретаря итальянской компартии Тольятти,
ЖЕНЯ (продолжает). Мы очень мило просидели весь вечер с Нэнси, она оказалась умной, с большим чувством юмора, рассказывала про мать с сестрой, про Лондон. Я в ответ расписывал жизнь в Москве в самых радужных красках. Говорил о символической плате за квартиру, о том, что лечить и вырывать зубы у нас можно бесплатно; что у моего брата есть автомобиль, а мне он не нужен (тогда это был «Москвич-401», вспомнил я); о дешёвом хлебе, городском транспорте и билетах в кино и музеи… Но, думаю, не потому я говорил всё это, что выполнял заветы дяди Васи или был настоящим, по их версии, патриотом, а потому, что страдал комплексом униженности за свою страну и хотел хоть чем-то похвастаться… Тем более что, в основном, это была чистая правда…
Я (перебивая). Хорошо тебя понимаю. Помню, как чуть не поругался в ресторане с двумя знакомыми поляками, когда те начали иронизировать насчёт обслуживания и насчёт качества приготовления котлет по-киевски… Ну, а что было потом?
ЖЕНЯ. После ужина я проводил её, и она пригласила меня зайти и выпить кофе.
Я. Ну и…
ЖЕНЯ (терпеливо). Выпив и немного поговорив, я откланялся, и мы договорились пойти в одно из воскресений в театр, на оперу или балет.
На другой день я позвонил дяде Васе, как тот просил, и он сказал, что уже всё знает, выразил удовлетворение и предложил мне прийти в такой-то номер гостиницы «Метрополь» и принести письменный отчёт, указав сумму, потраченную мною на ужин и на такси. Как мило со стороны государства, что оно не жалеет денег для моего удовольствия! Вручая деньги, дядя Вася призвал меня действовать активнее, встречаться с этой женщиной чаще. И я не мог и не хотел ему отказывать, поскольку Нэнси начинала мне нравиться всё больше — своей открытостью, естественностью и какой-то, как мне казалось, душевной чистотой. Мы говорили с ней о многом, но политики я касался только, когда бывал у неё, и делал это исключительно ради дяди Васи. (Хотя, кто их знает, иногда не без испуга думал я, — может, они сумели и на нас с ней поставить куда-то подслушивающее устройство?) И я запузыривал что-нибудь — правда, сдержанно и тактично — о миролюбивом курсе нашей страны и о развитии культуры, литературы и танца, у всех населяющих её народов, включая бывших самоедов (а ныне — саАми, ненцев и селькупов).
Василий Иванович продолжал выражать одобрение моей работой, и порою я начинал чувствовать себя почти настоящим контрразведчиком, агентом 007, отдающим все силы для защиты родины и рискующим при этом благополучием и жизнью.
Но перед Нэнси я испытывал всё больший стыд, от которого временами не знал, куда деваться, и отводил глаза, когда она смотрела на меня.
Наши отношения продолжались уже несколько месяцев, однако находились на том же уровне, и я всё чаще соглашался с дядей Васей в одном пункте его программы: что с этим нужно спешить!
Его любезность доходила до того, что несколько раз он присылал ко мне своего подчинённого с бутылками грузинского «Твиши», которого просто так в магазинах не достанешь. Подозреваю: в бутылки эти они, при помощи шприца, вводили какое-нибудь возбуждающее средство — для ускорения нашей с Нэнси близости. Однако, не знаю, как она, я этого действия ни разу не ощущал, да оно мне и не требовалось. А что касается его присутствия в бутылках, так, скорее всего, работники дяди Васи недоливали или недосыпали его, утаивая драгоценное снадобье для собственных нужд.
В конце концов, позабыв в те минуты обо всех «дядях Васях» и его присных, я спросил Нэнси об этом сам. К моему
удивлению, а вернее, замешательству она просто и естественно ответила, что тоже хочет этого, но только если мы поженимся. Она выразила желание познакомиться с моей мамой, сказала, что готова остаться в нашей стране…Я сообщил об этой полуфантастической для меня ситуации дяде Васе, понимая, что он и так всё знает из записи разговоров. Он сказал, что вопрос можно считать закрытым, решение будет принято. Звучало угрожающе, и я испугался за Нэнси и ощутил себя ещё большим подлецом, чем раньше. Мелькнула мысль сделать что-то, чтобы её поскорее отозвали на Цейлон. (Написать анонимное письмо на английском в посольство? Рассказать ей самой? Но подумал, что она как сотрудник дипломатической службы должна и без меня понимать, что за нами за всеми идет слежка, и ничего нового я ей не открою…)
К счастью, и без моего вмешательства она вскоре была отправлена на другую работу. Я проводил её во Внуково, мы долго сидели там в ожидании рейса, обнимая друг друга и почти ничего не говоря. Что тут сказать?
Она прислала мне с Цейлона несколько пылких хороших писем, на которые я ответил. А потом у них на острове начались волнения: тамилы решили окончательно отделиться от сингальцев и создать собственное государство, и я утешил себя мыслью, что Нэнси теперь не до переписки со своим несостоявшимся возлюбленным и не до воспоминаний о прошедшем… Но долго у меня оставалось в памяти смуглое печальное лицо и красивый искренний голос…
Я (после некоторой паузы). Твой рассказ напомнил мне похожую историю, о которой в своё время я немало слышал, а потом читал, поскольку главные действующие лица тайны из неё не делали. Говорю об известном писателе и литературоведе Синявском, близком друге и, по-тюремному выражаясь, подельнике хорошо знакомого нам с тобой Юлия Даниэля. Ты читал роман Синявского «Спокойной ночи»?.. Нет?.. Там в частности о том, как в конце 40-х годов, ещё при жизни Сталина, тогдашние «дяди Васи» сделали тогдашнего студента университета Синявского своим сотрудником и поручили следить за интересующим их объектом — тоже студенткой МГУ Эллен Пелетье-Замойской, чей отец был крупным дипломатом в составе французского посольства.
Почитай, Женя, это любопытно и даже немного фантастично. Чем? Ну, во-первых, в результате всего этого Синявский сумел передать на Запад свои собственные, а также Юльки Даниэля сочинения, которые были там изданы. Теперь это общеизвестно, и фантастики в этом мало. Но загадочно для меня, и не только для меня, другое, о чём тоже немало написано в романе Синявского. А именно — его полёт в город Вену на военном самолёте в компании с двумя сотрудниками определённого ведомства. Представляешь?.. Для чего? Нет, не для того, чтобы взглянуть на древнейший собор святого Стефана или на дворец Хофбург, а также побывать в венской опере на «Волшебной флейте», хотя, вполне возможно, без этого не обошлось. Целью наших славных разведчиков была якобы встреча с находившейся там Эллен Пелетье, дочерью французского дипломата, на которой немного раньше Синявскому вроде бы велено было жениться… Интересно, а? (Употребляю два служебных словца — «якобы» и «вроде бы», выражая этим полное недоумение — и, главным образом, тем, что для встречи с девушкой у нашей всесильной организации не нашлось менее экстравагантного способа, кроме как занарядить военный самолет… А впрочем, для блага родины разве мы что-нибудь пожалеем?)
Но уж коли зашёл об этом разговор, то вот ещё одна книга. Совсем недавно я купил её в магазине. Это воспоминания моей давней знакомой Нины Воронель под весьма удачным заголовком «Без прикрас». Нина (она же Неля) и её муж Саша долгие годы были близкими друзьями семьи Синявских, и то, что она пишет, достаточно интересно, хотя всё равно многое остаётся не совсем понятным…
Если хочешь, передохни, я возьму книгу с полки… Да… вот… страница 175… Послушай…
«…Остаются только догадки. Зачем, ради какой непонятной миссии возили Синявского в 1952 году в Вену на свидание с Эллен Замойской, как он сам туманно описывает в автобиографическом романе „Спокойной ночи“? Ведь он этого не объясняет и даже завесу тайны не приподнимает ни на миллиметр…» Насчёт этого…