Горгулья
Шрифт:
Я погостила в этом доме несколько дней, однако не рассказала хозяевам, как свалилась в реку. Объяснила лишь, что просто гуляла и лед подо мной раскололся. Ни к чему было упоминать Энгельталь, или наемников, или трех наставников. Старикам и без того было сложно принять мое чудесное спасение.
Более-менее оправившись, я двинулась в Майнц. А куда мне было идти? Я поселилась в общине бегинок и стала жить молитвами и созерцанием. В некотором роде частично вернулась к той жизни, которую вела до тебя… А впрочем, твоя любовь изменила меня столь глубоко, что я уже не могла бы стать прежней. Я больше не делала книги, хотя со временем и доперевела Inferno. Из эгоистичных побуждений… Хотя, конечно, я не думала, что
Остальное не важно. Я проводила годы, раздавая сердца, но до самого недавнего времени не могла представить, чем закончится мое искупление… Я была уверена, что не смогу отдать последнее сердце… ведь я не знала, что нам суждена встреча!..
Глава 32
Огромный черный океан простирался от берега в бескрайнюю ночь. Я заговорил со всей доступной мне нежностью:
— Я знаю, что ты в это веришь, Марианн… Но это не по правде.
Она опустила глаза. Задержала дыхание… А потом выпалила:
— Наш ребенок не выжил! — Подняла голову, посмотрела на океан, потом снова на песок. — Когда я проснулась, ребенок…
Закрыла лицо руками; кажется, была не в силах взглянуть на меня.
— Его не было… — пролепетала она. — Как будто я и не была беременна, как будто Господь вонзил руку в мое чрево и отобрал ребенка, в наказание…
— Нельзя же в это на самом деле верить!
— Я пытаюсь не верить, пытаюсь… я хочу поверить, что это был акт милосердия. Что ребенок… — Голос ее совсем упал, я едва различал слова. — Что ребенок умер из-за ледяной воды и Господь забрал его у меня, чтобы оградить меня от правды в мире живых.
— Если ты веришь в Бога, — произнес я, сдерживая естественный порыв добавить, что сам не верю, — ты должна также верить и в его доброту.
— Я всегда старалась думать, это милосердие, — всхлипнула она. — Слишком уж жестоко так наказывать!
— Марианн, это никакое не…
— Наш малыш не выжил! — твердила она. — Такое не забывается, сколько бы лет ни прошло!
Я не стал и пробовать убеждать ее, что это игра воображения. Еще один безнадежный спор.
Она добавила, обращаясь, видимо, не ко мне, но разговаривая сама с собой:
— Милосердие, конечно, милосердие! Не может быть иначе!..
Не сумев убедить ее, что ребенка из Средних веков никогда не существовало, я решил сконцентрироваться на насущном.
— Ты не умрешь, Марианн! Нет никаких Трех Наставников!
— Все мои сердца закончились.
— Вот это чувствуешь? — Я взял ее за руку и прижал ладонь к ее собственной груди. — Сердце бьется по-прежнему.
— Пока что… А дальше все зависит от тебя. — Она снова надолго отвернулась к океану, а потом наконец прошептала тихо-тихо, хотя до других людей на пляже были дюжины ярдов: — Помнишь, что ты говорил, когда я покидала дом брата Хайнриха, как раз до появления наемников? Ты поклялся, что любовь наша еще не закончилась.
Я молчал, не желая поощрять подобные разговоры. Она стянула с шеи свой шнурок со стрелой.
— Это всегда было твое, и однажды ты поймешь, что с этим делать!
— Мне не нужно! — возразил я.
Но она все равно вложила наконечник мне в ладонь.
— Я все это время его носила, чтобы однажды вернуть тебе. Это твоя защита.
Она явно не позволила бы мне отказаться, и я взял шнурок. Но тут же добавил: пусть не думает, будто я принимаю ее рассказ всерьез:
— Марианн, я не верю, что когда-то эту штуку благословил отец Сандер.
Она склонила голову мне на плечо и заявила:
— Ты замечательно врешь! — А потом впервые задала вопрос: — Ты меня любишь?
Мы сидели близко-близко,
прижавшись друг к другу. Она наверняка чувствовала, как колотится мое сердце. Мой врожденный шрам располагался прямо напротив того места на ее груди, под свитером, где было вырезано мое имя.«Ты меня любишь?»
До сих пор я только признавался, что она мне «небезразлична». Пожалуй, она и так знала правду. Впрочем, я обыкновенный трус.
— Да. — Как долго мне хотелось признаться самому себе! — Да, я люблю тебя.
Вот и сказал. Но этого было мало.
Хватит ходить вокруг да около! Я гладил ее непослушные кудри и изливал слова из самого тигля сердца, и впервые с нашей встречи чувствовал, как очищаюсь.
— Я всю жизнь ждал тебя, Марианн, но даже не знал этого, пока ты не явилась! Авария, ожоги — самое лучшее, что со мной случалось в жизни, ведь я обрел тебя! Я хотел умереть, а ты наполнила меня любовью, которая от избытка перелилась через край, и мне осталось только полюбить тебя в ответ. Я даже не успел понять, как все случилось, а теперь не могу представить, как тебя не любить. Ты замечала, как мне сложно во что-нибудь верить, однако я действительно верю! Я верю в твою любовь. Верю в свою любовь. Верю, что до конца моих дней каждый удар моего сердца — для тебя. Я верю: когда я однажды покину этот мир, я с последним вздохом назову твое имя. Верю, что последнее мое слово — «Марианн» — это все, что нужно, чтобы знать: я прожил хорошую жизнь, насыщенную, стоящую жизнь. Я верю, что любовь наша будет длиться вечно!..
Какой-то миг мы просто держали друг друга в объятиях, а потом Марианн Энгел поднялась и пошла к океану. Шагая, она срывала с себя одежду, и кожа ее ярко белела в лунном свете. Полностью обнаженная, добралась она до воды, словно призрак в бледном сиянии. Обернулась на миг, под холодным сиянием звезд: стояла, как будто пыталась запомнить, какой я, стою и смотрю на нее.
— Вот видишь? — произнесла Марианн Энгел. — У тебя же есть Бог…
Отвернулась и спокойно побрела в океан. Вода поднималась все выше, до колен, ягодиц, и вскоре саваном окутала татуированные в алебастровой коже крылья. Марианн Энгел опустилась в воду и поплыла, взмахами рук измеряя бескрайность воды, а за ней плыла густая мешанина черных волос.
Я ничего не сделал. Только смотрел. А она все отдалялась, отдалялась от меня, и, наконец, вода поглотила белизну ее плеч.
Через четверть часа дико завыла Бугаца, стала беспокойно бегать кругами, умоляя меня предпринять хоть что-нибудь. Я все сидел на песке. И тогда собака бросилась в прилив, готовая плыть за хозяйкой, но я позвал ее назад. Я знал, что вода слишком холодна и что уже слишком поздно. Собака мне доверилась, послушалась, вернулась и легла у ног, чуть слышно поскуливая. А в глазах ее теплилась надежда. Как будто Бугаца верила: ты снова выйдешь к нам из воды, нужно только ждать, долго-долго ждать. Холодно чернел океан.
Глава 33
Все сочли, что Саюри исключительно красива в свадебном платье. Ее мать Аяко счастливо всплакнула в первом ряду, а отец, Тошияки, то и дело прикрывал руками дрожащие от радости губы. Никогда еще Саюри не светилась такой улыбкой, как в миг, когда Грегор надел ей на палец кольцо.
Свадьба состоялась в августе, в саду под безоблачно-голубым небом. К счастью, дул легкий ветерок; фрак не давал моей коже дышать. Шаферов (одним из которых был я) специально для церемонии расставили под огромным вязом — так чета молодоженов в который раз уже проявила ко мне особую доброту. Я и самому-то приглашению на свадьбу удивился, несмотря на возникшую между нами близость; впрочем, ни Грегор, ни Саюри, кажется, не возражали против чудовища на своих свадебных фотографиях.