Горгулья

Объясняя, она ни на секунду не прекращала усердно тереть мое тело, а когда закончила, в воде плавали ошметки моей кожи.

Вскоре в доме появились рабочие, установили кондиционер, и я обнаружил, что могу с комфортом спать в башне. В комнате я устроил полки: одну для книг, а вторую для маленькой каменной химеры и стеклянной лилии, которые получил в больнице. В углу имелся стол, который я украсил письменным прибором — подарком Грегора. В другом углу стояли купленные для меня Марианн Энгел, несмотря на ее отвращение к чрезмерно современным предметам, телевизор и видеоплеер.

Сцена в подвале больше не повторялась, и мы быстро выработали повседневные ритуалы. Утром я просыпался, и Марианн сначала колола меня, а потом терла мочалкой.

Затем мы делали предписанные Саюри серии упражнений. Днем я ложился отдыхать, а пока спал, Марианн Энгел отправлялась за покупками для моей реабилитации или вела Бугацу на прогулку. Ранним вечером я снова просыпался, и мы играли в карты или болтали, попивая кофе.

Иногда, когда у нее были другие дела, я звонил Грегору и мы проводили несколько минут на телефоне. Я понял, что скучаю по его визитам в больнице, и мы частенько договаривались о скорой встрече. Однако встретиться все не удавалось — у Грегора был плотный график, а все свободное время он проводил с Саюри.

Почти каждый вечер Марианн Энгел уходила спать раньше меня, а я еще читал Фридриха Сандера или сестру Кристину.

«Жизнь» была удивительна, несмотря даже на то, что по каким-то невообразимым причинам автор менял пол. Сандер писал как нужно, от мужского лица, а потом бац! — и оказывался женщиной. Быть может, ошибки вкрались из-за невнимательности переписчиц после смерти Фридриха, или всяких прочих писак за долгие годы, или даже были допущены самой Марианн Энгел, когда она наконец перевела работу на английский. (Только представьте, сколько счастья привалило Титивиллусу!) Впрочем, я сомневаюсь в нерадивости переписчиков и переводчиков, потому что женские элементы были встроены в текст.

Особенно поражает описание отцом Сандером своего брака с Христом. Идея подобного союза кажется — на мой современный взгляд — странной, но, очевидно, «сочетания» с Христом были обычным делом для людей вроде Фридриха. Однако и с учетом фактора обычности нельзя отрицать явно эротический подтекст этих свадебных образов. Брак совершался в узорной кровати, укрытой цветами, в центре зала, и за действом наблюдали многие небесные персонажи, включая Деву Марию. Сандер пишет, что Христос обнимал его, целовал и что вместе они наслаждались друг другом. (Вы все правильно прочитали.) Покончив с Фридрихом, Христос повелел своим ангелам взять инструменты и играть с таким же удовольствием, какое он сейчас дарил возлюбленному своему супругу.

Иисус даже утверждал, что во время этого соития множество душ вырвались из Чистилища — то есть тут действительно имеется в виду вполне себе брачная ночь.

Я заподозрил, что Марианн Энгел просто вставила такой отрывок в перевод лишь для того, чтоб посмеяться надо мной. Потому что — ну в самом деле! — не мог же существовать подобный пассаж в оригинальном тексте Сандера. Однако потом я сверился с другими источниками и выяснил, что все верно.

Однако, хотя мне было очень интересно читать о любовных играх с Христом, меня гораздо больше зацепил тот факт, что в «Жизни», или «Gnaden-vita», нет ни одного упоминания о сестре Марианн, якобы подброшенной в младенчестве к воротам Энгельталя. Когда я указал на эту странность, Марианн Энгел уверила меня, что со временем ее отсутствие в книге Сандера получит свое объяснение — когда она дорасскажет мне истории наших прошлых жизней.

— Я знаю, ты не хочешь появляться на людях, — обронила она. — Так что идем сейчас, под покровом ночи.

Я для вида поупрямился, однако ужасно любопытствовал, куда может привести полуночная экскурсия с Марианн Энгел (и Бугацей). Вскоре мы оказались в машине — направлялись к пляжу, на котором я так и не удосужился побывать. Я гадал, кого мы встретим, но решил, что вряд ли кто-то явится на пляж холодной февральской ночью. И ошибся. Песчаный берег был усеян костерками, у которых молодежь попивала пиво. Огни, разбросанные то тут, то там, подчеркивали окружающую тьму и обеспечивал и достаточную степень уединения. Мне это понравилось.

Марианн Энгел расстелила одеяло. Я хотел разуться, потому что в ботинки насыпался песок, но даже в темноте слишком стеснялся своей беспалой ступни. Она заметила, как жаль, что я не могу поплавать с ней или хотя бы зайти в воду по колено — кто знает, как кожа отреагирует на соль. Я инстинктивно понимал, что ничего хорошего не выйдет. Впрочем, какая разница, ведь в детстве я так и не научился плавать.

— Какая жалость, — отозвалась она. — А я вот обожаю воду!

Я положил голову ей на колени, и она рассказала мне об огромном волке по имени Сколл, что каждый день бежит за солнцем, пытаясь проглотить его. Говорят, когда наступит Рагнарек, битва, после которой погибнет весь мир, Сколл догонит и поглотит солнце, а брат его Хати пожрет луну, и звезды исчезнут с небес. Она рассказала мне об ужасных землетрясениях, что разорвут землю на куски, когда Мидгардорм, Змей Мидгарда, взмахнет в океане своим гигантским хвостом и вызовет огромные приливы. Всем богам придется принять участие в разразившейся войне, и, в конце концов, повсюду запылает огонь. Весь мир, сказала Марианн Энгел, сгорит, и лишь обугленные останки потонут в море.

— По крайней мере, в это верит мой приятель Сигурд.

Она вскочила с одеяла и стала торопливо раздеваться.

— Я пошла плавать!

Хотя обычно я просто принимал ее идиосинкразию, это заявление повергло меня в шок. Затея была явно и очевидно опасная. Я стал отговаривать Марианн Энгел, ссылаясь на холод.

— Да ладно! — возразила она. — Все так делают — ныряют в проруби!

Я о таком слышал — как люди прыгают на пару минут в ледяной океан, в основном ради всяких благотворительных акций — и знал, что за ними следят дюжины добровольцев, не говоря уж о врачах. При необходимости любой из сотен участников акции мог бы помочь вытащить пловца из воды, но здесь она совсем одна.

— Мне ужасно нравится, что ты обо мне беспокоишься! — воскликнула она. — Но я сто раз уже так делала!

— Да что ты, — усомнился я. — Когда? Где?

— В Финляндии. Часто! «В Финляндии».

— Это не значит, что сегодня нужно повторять. «Мы не были в Финляндии».

— Ты такой милый! Я всего на пару минут и не стану заплывать туда, где не достать до дна. — Одежда ее уже кучкой лежала на песке, но я еще раз попросил ее не купаться. — Всего несколько минут! Не на глубине.

Все будет нормально, точно.

— Я так тронута твоей заботой, — добавила она. — Но волноваться не о чем.

И спокойно двинулась к океану. Луна рябила в волнах.

Она не замерла, не вздрогнула, не брызнула и не плеснула на живот себе водой, чтобы привыкнуть к холоду. Нет, просто шла вперед, пока вода не стала ей по грудь, а потом легла на волны. Вот она погружается…

Слышно было, как смеется молодежь: мол, неужто есть дураки, что в такую холодину в воду лезут. Я смотрел на волны, чуть вспенивающиеся позади Марианн Энгел, а она плыла, плыла, но не на глубину, а вдоль берега. По крайней мере, держала обещание не заплывать далеко. Я следил за ней, ковыляя по песку, понятия не имея, что стану делать, если ей, к примеру, ногу судорогой сведет. Скажу «пока-пока». Закричу, наверное, позову подростков; после аварии тело мое ни в коем случае не справилось бы с ледяным океаном.

Тело мягко взрезало поверхность воды; плавала Марианн Энгел явно неплохо; несмотря на курение, она была сильная. Все же резьба по камню — тяжелый труд.

Иногда Марианн Энгел оглядывалась на берег, на меня. Кажется, улыбнулась; впрочем, было слишком темно и далеко — не разглядеть. Я нервно стискивал монетку с ангелом, пока, наконец она не поплыла назад.

Она повернула к берегу — к облегчению моему, с начала купания проползло всего лишь несколько минут — и вышла из воды совершенно в той же манере, что и заходила. Она не суетилась, не отряхивалась — она неторопливо приближалась ко мне, подрагивая от ночной прохлады, хотя гораздо меньше, чем я воображал.