Горит ли Париж?
Шрифт:
Наконец, в День освобождения бригадный генерал Джулиус Холмс вылетел из штаба Верховного командования союзников на самолете Эйзенхауэра Л-5 и приземлился в пшеничном поле неподалеку от Парижа, чтобы передать документ генералу Пьеру Кёнигу для подписания. Даже в последний момент это затянувшееся первое официальное признание Соединенными Штатами власти де Голля во Франции оказалось не без шипов. Из Вашингтона Эйзенхауэру было предписано объявить, что он «уполномочен подписать эти соглашения при том понимании, что французские власти намерены предоставить народу Франции возможность избрать правительство по своему усмотрению». Такое заявление вряд ли способствовало укреплению отношений с де Голлем. И в отличие от англичан, подписавших соглашение на уровне министров иностранных дел, Соединенные Штаты настояли на том, чтобы оно было подписано
Видя обстановку в городе на момент подписания, профессиональный дипломат Холмс размышлял о несоответствии этого документа реальности. Ему было известно, что никто в Вашингтоне не предполагал, что правительство де Голля утвердится и начнет функционировать в Париже так быстро. А де Голль, как он понял, присутствует здесь и пускает корни и «ничто, кроме силы, не Сможет его выдернуть». Государственный департамент, размышлял он, уже вынужден будет начинать борьбу за изменения в этом документе, на котором в буквальном смысле не высохли чернила.
У де Голля, думал Холмс, «никогда не было ни малейшего намерения быть где-либо еще в этот вечер, кроме как того места, где он сейчас находился, — в Париже». Иронично улыбнувшись про себя, американский дипломат рассудил — примерно в том же ключе, что и один из руководителей Сопротивления на ступеньках «Отель де Виль», — что «вот и еще раз де Голль нас вежливо одурачил».
В штабе германского ВМФ на площади Согласия один немец избежал пленения. Капитан-лейтенант Гарри Лейтхольд очень хорошо знал расположение коридоров дворца Габриэля. Понаблюдав за боем на площади Согласия, Лейтхольд нырнул в маленькую комнату в самом углу четвертого этажа, чтобы дождаться ночи. Снаружи, с площади послышался рев толпы. Выглянув наружу, он увидел черную открытую машину, въезжающую на площадь с улицы Риволи. Лейтхольд потянулся вниз и поднял свой автомат. Он осторожно положил его на подоконник и посмотрел в прицел. «Как эти французы глупо рискуют», — подумал Лейтхольд. Внизу, в каких-нибудь 200 ярдах от него, на заднем сиденье открытой машины Лейтхольд заметил фуражку французского генерала. Он поймал его в прицел и приготовился стрелять. Лейтхольд решил, что уничтожение французского генерала было бы достойным способом окончить эту войну. Пока он наблюдал и примерялся, толпа, приветствовавшая проходящую автомашину, сорвалась с места и бросилась к ней. Лейтхольду пришла в голову другая мысль. Если он выстрелит, толпа обязательно его разыщет и забьет до смерти. Лейтхольд замер и после короткого раздумья нехотя снял свой автомат с подоконника. Кто бы этот генерал ни был, решил Лейтхольд, собственная жизнь дороже его жизни. Черная машина проплыла под его окном и исчезла на другом конце площади Согласия.
Два года спустя в лагере для военнопленных морской офицер узнал из подписи к фотографии в газете, кто был тем генералом, которого он несколько секунд держал на прицеле в один из августовских вечеров. Это был Шарль де Голль.
14
На свободный Париж мягко опустились сумерки. Словно утомленное любовью тело, город погрузился в подобие экстатического оцепенения — естественное похмелье после дневного эмоционального взрыва. Наступила стадия нежности после бури восторгов.
Сержант Арманд Соррьеро из Филадельфии, личный телохранитель командира 12-го полка, с карабином на плече вошел на цыпочках в Нотр-Дам. В полумраке собора филадельфиец опустился на колени и стал молиться, пока ему неожиданно не пришла в голову мысль, что ему «не место в храме божьем с оружием, которым убивают». Когда он, устыдившись, поспешил к выходу, две монахини, жестом пригласили Соррьеро присесть на треногий табурет, какой обычно используют при дойке коров. Щебеча, как беззаботные воробышки, они теплой водой из фарфоровой миски смыли с его лица сажу. Соррьеро был тронут; он подумал, что, «должно быть, Господь выбрал именно этот способ отблагодарить меня за посещение церкви».
Поблизости от Елисейских полей к рядовому 1-го класса Джорджу Макинтайру подошел священник. Он рассказал, что одна из его прихожанок, пожилая женщина, умирающая от рака, хотела увидеть американского солдата в качестве доказательства, что
союзники действительно пришли и что, по крайней мере, она может умереть в свободном Париже.Священник провел Макинтайра по лабиринту боковых улочек к обычному многоквартирному дому. Женщина жила в крохотной двухкомнатной квартире на четвертом этаже. Ее комната, вспоминал позднее Макинтайр, «едва вмещала двойную кровать, два деревянных стула с высокими спинками, маленький стол со статуэткой Св. Анны, вазой увядших цветов и свечой». Женщина — страшно худая, «в белой кружевной ночной рубашке и чепчике на голове» — спросила Макинтайра через говорившего по-английски священника: «Как скоро вы будете в Берлине?»
— Скоро, — ответил Макинтайр.
Несмотря на то, что слова с трудом слетали с ее губ, старуха настаивала на беседе. Она расспрашивала Макинтайра о высадке в Европе, разрушениях в Нормандии, были ли «люди гостеприимны к вам», и, наконец, с горячностью спросила: «Сколько бошей вы убили?»
За его спиной в комнату проскользнули двое ее соседей с бутылкой коньяка. Они выпили. «Да здравствует Америка», — прошептала старуха.
«Да здравствует Франция!», — ответил Макинтайр. Уходя, лысеющий американец оставил все, что у него было в карманах: две плитки шоколада «Хёрши» и кусок мыла «Айвори». Со стоявшего рядом стола женщина взяла и отдала ему распятие: «Чтобы хранило вас до самого конца войны». Он наклонился и поцеловал ее в обе пергаментные щеки. Пообещал вернуться на следующий день. Когда он пришел, она была мертва.
Граф Жан де Вогуэ в этот вечер тоже должен был сделать важное дело. Сбрив усы, которые отпустил за долгие месяцы подполья, и взяв букет, этот видный аристократ и один из лидеров Сопротивления подошел к массивному особняку по набережной Орсей, 54.
Дверь открыла горничная. Она долго разглядывала его, а потом, обхватив лицо руками, закричала: «Месьё Жан вернулся домой!» Де Вогуэ вошел в дом своей матери и проследовал в гостиную, где пыталась подняться из кресла изумленная и все еще не верящая своему счастью мать. С нежным чувством де Вогуэ вручил букет этой женщине, от которой, находясь в подполье, он как-то спрятался при случайной встрече на углу улицы под дождем.
— Когда ты вернулся из Лондона? — спросила она.
— Я не был в Лондоне, мама, — сказал де Вогуэ. — Я был одним из руководителей Сопротивления.
Она отшатнулась в изумлении. «Жан, — спросила она, — как мог ты так поступить — связаться со всеми этими головорезами и коммунистами?» В негодовании она вновь опустилась в кресло.
15
Из всех работ, которые ему приходилось выполнять в своей жизни, та, что предстояла, думал майор Роберт Дж. Леви, будет самой трудной. Нью-Йоркский биржевой брокер был только что назначен американским офицером связи при Шарле де Голле. После трех дней поисков он наконец-то разыскал де Голля в Париже вечером в День освобождения. Теперь он ожидал в приемной его кабинета, когда будет представлен генералу. По лицам людей, потоком вытекавших из кабинета этого великого человека, Леви понял, что генерал в весьма дурном расположении духа. И это было понятно. Помещения Министерства обороны, занятые всего три часа назад, были похожи на сумасшедший дом. Света не было. Телефоны то и дело отключались, а когда и работали, то только в режиме местной связи. Складывалось впечатление, что никто не знает, что где находится.
Наконец, капитан Ги пригласил Леви в кабинет де Голля. Генерал поднялся из-за простого гладкого стола и вперил свой взгляд в Леви, рост которого был пять футов восемь дюймов.
— Ну вот, Леви, — сказал он, — я надеюсь, вы говорите по-французски. Я говорю по-английски, но не собираюсь этого делать.
Последовавшие затем формальности были короткими. Покончив с ними, де Голль гневным жестом выбросил вперед руку, как бы призывая обратить внимание на шум, мигающий свет и неразбериху.
— Как я могу, — громовым голосом обратился он к Леви, — управлять Францией в таком хаосе?
Не дожидаясь ответа, он тут же перечислил Леви три пункта, которые считал существенно важными для эффективного управления Францией в ту ночь: сигареты, паек и керосиновые лампы.
Леви отсалютовал и, убежденный в неотложности своей миссии, начал прочесывать улицы Парижа в поисках этих драгоценных предметов, которые в ту ночь представлялись де Голлю совершенно необходимыми для упорядоченного руководства Францией.