Горизонт края света

– Не знаю, как у вас, камчадалов, а у коряков мухомор в такой чести, что они дают пьяному мочиться в какую-нибудь посудину, – сообщил он Купене, – и выпивают, прости господи, его стечь, и от этого так же бесятся, как те, которые грибную настойку пили…

– Тьфу! – сплюнул Атласов. – Не время беситься. Надо рассудок сильный иметь и крепость, чтобы выиграть бой с Шандалом. Не пей ты эту гадость, кипрея довольно…

А князец снова хлопнул в ладоши, и снова явился жупан. Перед собой он нёс на вытянутых руках большое блюдо с дымящимся мясом.

Купеня взял узкую полоску оленины с блюда и, встав перед Атласовым на колени, принялся совать угощение ему в рот. Владимир Владимирович шутки ради уступил хозяину, и князец – чик! – отрезал мясо ножом у самых губ гостя, и улыбался, и ласково кивал головой, и опять принимался – чик! чик! – тыкать мясом в губы приказного, громко приговаривая:

– Та! 42

Не успел Атласов отведать мяса таким оригинальным способом, как в землянку спустились по лестнице женщины с деревянной бадьёй. Её установили перед Атласовым на специальной подставке.

42

та!– на, возьми! (ительменск.)

– Толкушу кушать будем! – возвестил князец. – Самая вкусная наша еда!

Толкуша, приготовленная из кислых ягод, кетовой икры, нерпичьего жира и каких-то пряных корешков, пришлась казакам по вкусу: и кисла, и сладка, и сытна – ешь-не наешься!

– А что за корешки добавлены в толкушу? – полюбопытствовал Атласов. – Вкусом похожи на сарану. Едал подобное у коряков. Да и чукчи сарану на зиму припасают – сушат на вешалах…

– Наши женщины эти коренья выменивают у мышей, – серьёзно ответил Купеня. – Осенью приходят к их норкам, говорят: «Эй, маленький народ! Мы с вами меняться будем!» Берут у мышек корешки, взамен оставляют сушеное мясо, рыбу, икру. Мышек обижать нельзя. Если их совсем без пищи оставить, то они обидятся – откочуют в тундру подальше от юрт, иные и вовсе в своё небесное стойбище уходят: найдут рогульку и давятся в ней. От горя. Понимает мышка: так и так без запасов зимы не пережить – лучше повеситься. Человек должен уважать всех, с кем рядом живёт.

Подивившись такому оригинальному способу добычи кореньев, Атласов с удовольствием отведал и чуприков – рыбы особого копчения, и сушёной икры, смешанной с толченой корой ивы, и ароматных трав, отмоченных в воде. А от хуйгула все казаки к немалому удивлению хозяев отказались. Очень уж деликатное кушанье! Хуйгул – кислая рыба, выквашенная в земляных ямах без соли, и её острого, смрадного духа, не зажав носа, вытерпеть невмочь.

Желая-таки увеселить гостей, Купеня вызвал из острожка камчадальских девок. Пугливо озираясь и прикрывая лунообразные лица, они расселись в круг, пошептались и, успокоившись, принялись искоса рассматривать мельгытангов и прыскать в кулаки – совсем как русские девки на якутских посиделках. Но Купеня, хлопнув в ладоши, что-то гортанно выкрикнул, и одна камчадалка, самая стройная, встала в центр круга и запела, отбивая такт руками: «Хама-хама– ик-ик!» 43 . К ней тут же присоединилась другая – проворно завертелась, закричала голосами разных зверей и птиц, и столь хитро она это делала, что в одном голосе три разных слышалось. Остальные девки пошли вкруг них хороводом, притоптывая и припевая.

43

хама-хама-ик-ик!– звукоподражание летящим уткам – традиционная тема песенного творчества камчадалов

Захмелевший Атласов глядел-глядел, похлопывал-похлопывал в ладоши и, вконец разгорячённый весельем, вдруг предложил:

– Послушай, друг Купеня, хочешь, научу вас русскому танцу?

– Танцу мельгытангов? – просиял князец. – Ай, хорошо! Купеня желает учиться пляскам сыновей богов!

Он, пошатываясь, поднялся на ноги и велел своим танцоркам остановиться. Те, хихикая, кинулись врассыпную по тёмным углам княжеской землянки.

– Старейшины, сюда! – позвал Купеня. – Будете смотреть, как Купеня плясать станет. Совсем как мельгытанин…

– Отчего ты один? – возразил Атласов. – Пусть все учатся!

– Нельзя, – заупрямился князец. – Сначала научусь я, потом мой старший сын, потом другие знатные люди, и так до последнего бедного старика моего стойбища – по родовитости и знатности

– Чины, значит, соблюдаете? – нахмурился Атласов. – Я-то думал, всё у вас по-простому…

– Танцы – это камлание, камчадал просто так не танцует – он камлает, – серьёзно ответил Купеня. – Это очень важное занятие. Я первым должен научиться, потом – все остальные….

Атласов встал и, как ни крепок был, с удивлением почувствовал: хмелён! Ох, и крепки напитки у камчадалов, пожалуй, осторожность не помешает – как бы не упасть, то-то смеху будет! Казаки глядели на него, ожидая начала. Камчадалы тоже замерли, и даже женщины в углах перестали прыскать и шептаться – вытянув шеи, с любопытством уставились на вождя мельгытангов.

Атласов вышел в центр круга, топнул ногой, горделиво подбоченился и, мелко-мелко переступая ногами, прошелся, потом – вприсядку, и застучал сапогами, и такие коленца завыделывал, что даже казаки, прежде не видевшие своего предводителя в подобном веселье, удивлённо ахнули.

Купеня, стараясь повторить движения учителя, вызывал взрывы хохота и визга женщин: вприсядку у него не получалось – скорее выходило похоже на походку раскормленного гусака.

– Ладно, – остановился Атласов, сдерживая дыхание. – Сегодня будем хороводы водить.

Он велел Купене взять за руку старшего сына, тот ухватил жену князца, та – важного старика в малахае, и постепенно образовался круг.

– А теперь пошли!

Вся компания, раскачиваясь из стороны в сторону, двинулась по кругу. Шаман бил в бубен, два молодца изо всех сил колотили по полому бревну, а бритоголовый старик, потешно надувая щёки, дул в бараний рог – под такой аккомпанемент хоровод вышел из землянки. Причём, некоторый его порядок был нарушен вынужденным карабканьем по лестнице, но на воле хоровод быстро восстановился. Вовлекая в себя всё новых и новых людей, он походил на капусту: внутри кружился Купеня с семейством, вокруг них – старейшины, их взяли в кольцо воины, тут же вертелись, повизгивая и вскрикивая, детишки…

В эту ночь всё стойбище веселилось долго, и огненные люди уснули поздно, и спали они крепко и спокойно, уверенные в дружелюбии иноверцев, которым так понравилось мельгытангское камлание «хоровод».

Встречь Солнца (Записки И. Анкудинова. Продолжение)

Сон или не сон?

Каково же было удивление Лёши, когда вместо полноводной Сухой протоки нашему взору наконец открылся… хилый ручеёк. Хотя по всему видно: совсем недавно тут была большая вода! В желтых лужицах серебрились рыбьи спинки, да и само русло ещё влажное…

Поскольку открывшуюся картину мне не с чем было сравнить – раньше я никогда не бывал на Сухой протоке, то я стоял с довольно равнодушным видом и думал только о том, что теперь нас, пожалуй, будет не так-то просто найти: если поисковая лодка придёт в эти места и мужики вместо протоки обнаружат ручеёк, то они, чего доброго, попросту повернут обратно или, в лучшем случае, попробуют дойти до Старого посёлка.

Я чувствовал себя неважно – и от того, что простудился, и от многочасового перехода, и от однообразной пищи: рыба, корешки, кипяток с мхом и кипреем. Лёша советовал не брезговать – есть сырые рыбьи хребтины для повышения тонуса. Он даже хотел поставить силки на куропаток, чтобы хоть как-то разнообразить наш рацион. Но я воспротивился: эти симпатичные, юркие птицы мне нравились живыми; к тому же, в это время года куропатки нянчились со своими выводками, пестовали их, учили жить и было бы грешно оставить деток беспризорными.

– Малохольный, – только и сказал Лёша в ответ.

Ну и пусть!

На выводки куропаток мы наталкивались довольно часто. Ртенцы затаивались в траве, и начинали улепётыватьт только тогда, когда мы подходили к ним слишком близко. Кстати, можно пройти совсем рядом с куропаткой и не заметить её: настолько оперение этой птицы сливается с землёй.

– Отдохнем, – сжалился Лёша. – Ты весь взмок.

Я сел на рюкзак и тут увидел у своей правой ноги крошечное растеньице в ажурных листиках. Над ними покачивался стебелёк с пунцово-красным цветком. Его сросшиеся лепестки напоминали сердце, пронзённое стрелой – эдаким шпоровидным отростком. Да это же «бродяжка»! Это растение не выносит соседства с густыми травами и всегда выбирает для жительства чаще всего склоны сопочек и холмов. Нередко её засыпает песком, щебнем, но «бродяжка» живуча – удлиняет свои корневища и высовывается из-под обвала где-нибудь поодаль как ни в чём не бывало.