Горм, сын Хёрдакнута

– А что?

– Да ты как-то странно на меня посмотрел.

– Нет, сынок, все в порядке.

Хёрдакнутссон вонзил штык лопаты в землю, думая о том, как получилось, что его с Тирой дети выглядели, словно сошли с замечательно подробных и сохранных древних мозаик, недавно раскопанных Кирко грамотником в развалинах на полпути между Самкушем и Пиматолумой. «Может, что-то от альвов и осталось,» – пробормотал он себе под нос, выкидывая землю наружу.

– Это ты зачем? – спросил Кнур, просеивая пыль между пальцами.

В его ладони остался белый обломок с письменами, возможно, от часовой доски. Воздухоплаватель осторожно завернул найденное в кусочек замши и положил в бебень.

– Если Хану вдруг до ветру надо будет. Помнишь, он даже с располосованным копьем животом под себя не прудил.

Пес поднял голову с носилок, принюхиваясь к запахам, доносившимся снаружи. За двадцать с чем-то лет, подземный ручей пробился на поверхность. Болото, куда мамонт проваливался по брюхо, теперь кони перешли, едва испачкав пясти. Льды отступили еще дальше к Мегорским горам, высота трав вокруг полого холма поубавилась, зато из занесенных ветром семян проросли и стали тянуться кверху молодые клены и ясени. Их было бы недостаточно для хорошего огня, да и жаль переводить, так что костер, на котором Харальд Гормссон и Станигост Мстивоевич собирались жарить зайцев, был скорее всего сложен в основном из слоновьего кизяка. Хан подобрал лапы под себя и попытался встать, увы, без особого успеха.

– Погоди, пёсинька, – Горм достал из сумы полосу конопляной ткани. – Сейчас тебе поставим припарочку, чтобы ломоту отпустило. Эй, Станигостюшко! Мертвая вода у тебя есть, припарку развести?

– А что в припарке? – спросил Кнур.

– Дряква с лабазником. Я не уверен, что больше помогает – травы или просто тепло.

После наложения припарки, Хан и впрямь смог подняться и выйти по расчищенному Гормом пути наружу из холма, где не только сделал свои дела, но и подошел к костру, пускавшему искры в закатное небо, и съел несколько полосок зайчатины, сидя у огня, так что языки пламени отражались в его глазах янтарным мерцанием. Вернувшись в холм, пес пренебрег шерстяной подстилкой носилок, улегшись прямо на каменном полу у изголовья домовины с прозрачной крышкой.

– Может, его еще и отпустит, – предположил Горм, ненадолго присев у костра, вокруг которого собирались на ночлег молодые дружинники. – Сегодня он гораздо лучше – сам поел, погулял. Вернемся в Йеллинг, то-то все удивятся. А Тира как рада будет…

– Отец, надейся, да не льстись, – не по летам рассудительно сказал Харальд, кладя рядом с лежавшим на земле седлом сложенную вдвое попону. – Собачий век – от силы лет двадцать, а ты Хана здесь уже взрослым псом нашел.

– Так столько простому псу отведено, а Хан – пес не простой, – возразил Горм. – Ладно, пойду к нему.

Он одобрительно оглядел распряженных, расчесанных, накормленных, и стреноженных коней, часового, сидевшего рядом с Камбуром в некотором отдалении спиной к костру, взял в руку ячменную лепешку, завернул в нее пару снаружи обугленных, внутри полусырых кусков зайца, и поднялся.

– Что ж, так в кургане спать и будешь, конунг? – с некоторой опаской спросил Станигост.

– Да, вдруг песику надо чем помочь.

– А не боишься вместе со всем полым холмом… даже не знаю, как сказать-то правильно, – Кнур задумался. – Из времени выпасть, как альвы?

Конунг только хмыкнул, скрываясь в темном проеме.

Пение птиц и шелест трав, шевелимых легким ветром, встретили рассвет. Как раз когда Харальд повел коня к ручью мимо холма, изнутри показался Горм. Сын и отец обменялись долгим взглядом.

– Так у домовины и лежит, – наконец проронил конунг. – Уже остывать начал.

Он вышел на солнце и расправил плечи.

– Затворяйте курган, – велел Хёрдакнутссон дружинникам, возившимся у кострища. Потом Горм повернулся к прямоугольнику входа в полый холм и тихо, так что только Харальд расслышал, сказал:

– Мы выполнили наши клятвы.

Кода историографа

Конунг Горм Старый стоит у начала танемаркской истории. Хотя ему и предшествует череда полумифических правителей, Горм был первым, кто оставил о себе неизгладимую память в письменной форме – камень на вершине йеллингского погребального холма с четырьмя рядами рун, по преданию, высеченных самим Гормом в память о его жене Тире Осфосдоттир. Рядом с этим рунным камнем стоит еще один, поставленный Харальдом и Гуннхильд Матерью Конунгов в честь самого Горма, а чуть поодаль – гранитное изваяние, вытесанное гросс с небольшим лет позже. Скульптура изображает длиннобородого старца, спящего в кресле с открытой книгой в руках, молодую женщину, ласково смотрящую на старика сверху через спинку кресла, и большую собаку, свернувшуюся у его ног.

Этот образ начинает внушительных размеров иконографию, посвященную Горму Старому – коленопреклоненный Горм, на морском песке оплакивающий смерть своего младшего сына Кнута, Горм, кладущий венок полевых цветов к подножию рунного камня Тиры, Горм, под зимний солнцеворот дарящий внукам пряники (автор последней картины, похоже, слегка сомневался, изображает он Горма, Одина, или Погоду), и так далее. Живопись и скульптура в согласии показывают благородного старца, обычно в сопровождении огромного лохматого пса. К его непременным атрибутам также можно отнести меч и книгу. С Гормом нередко присутствуют Тира, обычно выглядящая на несколько десятков лет моложе супруга, Гуннхильд (следует заметить, что памятник на холме изображает с Гормом именно Гуннхильд, а не Тиру, как часто думают), Хельги Освободитель, Харальд, Кнут, Тихомысл Зоркий, Кирко Хронист, или Кнур Дурная Слава.

Довольно легко заметить, что среди всех этих изображений нет ни одного прижизненного, что неудивительно, если учесть время, когда жил Горм, когда портреты даже популярных фигур были большой редкостью. Даже на скиллингах, чеканившихся в Танемарке в то время, на одной стороне изображался пес, а на другой – руны с именами законоговорителя (Горм, кстати, пережил трех) и конунга.

Здесь следует сделать некоторое отступление. В немногих уцелевших под натиском ледников фрагментах предшествующих эр, нас часто удивляют отдельные черты сходства с позднейшей эпохой [201] . Очарование Кудиопартено, спрыгивающей с коня в объятия Алазона на одном из пиматолумских рельефов, конечно, усиливается дюжинами веков, отделяющими нас от влюбленных. Штурвал аэронаоса, разбившегося в дебрях Нотэпейро вскоре после прихода льдов, вряд ли привлек бы столько внимания, если бы речь шла об одном из первых воздухолетов Альдейгьи.

201

Эта глава – дань автора Н. Эйдельману, и использует вкрапления из его работ.

Что же касается сравнительно недавних времен – веков после отступления льда, тут мы, наоборот, чаще представляем прошедшее более «современным», чем это было на самом деле: ведь участники тогдашних событий от нас всего в дюжине с небольшим поколений.

И тем важнее в менее давнем прошлом вдруг заметить нечто особенно неожиданное, непривычное.

В Танемарке времен Хёрдакнута, отца Горма, вероятность того, что новорожденный младенец не доживет до двух лет, была около одной трети. Высшим достижением техники был примитивный паровой водомет, запаса топлива для которого хватало на то, чтобы приводить корабль в движение в лучшем случае несколько дней. Бумага была неизвестна за пределами багряной гегемонии, и саги изустно передавались сказителями. Да что там, когда внука Горма и правнука Хёрдакнута Свейна за год пригласила на свою свадьбу Рин, владетельница замка Целой Бяпли на Изогнутом Острове, выяснилось, что представления просвещенной госпожи кипарисового трона о размерах круга земного были настолько приблизительными, что к моменту торжества, Свейн с поездом только начал пересечение Великой Степи. Сегодня его путешествие заняло бы примерно три часа – час на ванскипе от Йеллинга до космодрома Уседом, час на суборбитальном челноке до космодрома Китсилано, и час оттуда на гидроптере. Кстати, в Гормовы времена, время мало где велось по часам – у большинства бондов, ложившихся с темнотой и поднимавшихся с рассветом, ни солнечных, ни тем более механических часов не было и в помине. В тех же немногих городах, где были башенные часы, знали только свое время: в самом деле, как согласовать стрелки во Фрамиборге, в Глевагарде, и в Альдейгье – не по радио же? Да и зачем? Во времена Горма земной круг казался больше и медленнее нынешнего в сотни раз, и час нередко был пренебрежительно малой единицей для измерения времени, не говоря уже о меньших его составляющих.

Хоть часть приведенных здесь примеров не очень важна, она приближает удаленного на века исследователя к его главной, по сути, цели: пониманию, «общему языку» с прошлым; напоминает об осторожности, осмотрительности даже в сравнительно недалеком историческом путешествии.

Поэтому можно сказать, что совершенно современная на вид и потрясающая своим реализмом картина времен законоговорительства Сварта на серебряном зеркале работы Йигино, считающаяся (с некоторой исторической обоснованностью) изображением супруги Горма Тиры, скорее представляет исключение, чем правило. Ясный взгляд ее зеленых глаз пронзает густую пелену: в прошлом, даже не отделенном от нас темной эрой оледенения, многое туманно. Так, несмотря на то, что Горм был первым правителем, объединившим Танемарк и через лендманнов и епархов контролировавшим значительные территории на юге, сохранилось на удивление мало достоверных исторических документов о первом конунге Танемарка. Ему приписывается авторство нескольких поэтических фрагментов, передававшихся несколько веков в устной традиции и впервые записанных фольклористами, уже когда колонисты Хейма заселяли Драйген. Он несколько раз упоминается в Первой Островской Летописи, в Саге об Эгиле, и в Коннахтском Свитке. Единственный первоисточник, где жизнь Горма изложена более или менее подробно, это Закат Гегемонии Кирко Хрониста, но достоверность событий в изложении Кирко ставилась более поздними историками под сомнение как в связи с активным участием в событиях духов и говорящих животных, так и в связи с его предвзятостью, действительной или кажущейся.