Горм, сын Хёрдакнута

Наконец, ярл повернул Альсвартура и снова протрубил в рог. Его всадники только и ждали, чтоб пуститься за Хёрдакнутом, плотно выстроившись углом. Аса с луком наизготове заняла место в его вершине, за двумя седобородыми богатырями с двуручными секирами, сомкнувшими ряд чуть впереди нее. Кони перешли с рыси в намет прямо перед столкновением с более редким строем конных и пеших йомсов. У тех все еще было численное преимущество более двух к одному, и падение вождя скорее разозлило их, чем напугало. В воздух поднялись мечи, копья и палицы, раздались гневные кличи… То, что последовало, даже нельзя было назвать стычкой. Самый маленький в строю мчавшихся на дружину Сильфраскалли тяжеловозов был в шестнадцать рук ростом, все они были защищены толстой кожей и кольчатой броней, и на каждом коне сидел один из лучших воинов Хёрдакнута. Защитники Слисторпа смогли оказать их натиску примерно столько же сопротивления, сколько оказывают колосья на току цепам молотильщиков. Топот, лязг, хруст, чей-то отчаянный зов к матери… Побоище закончилось, едва успев начаться.

Глава 22

– А он и говорит: «Это я за меня и за мою лосиху!» Вся ладья до самого берега лежала, кормчий кормило уронил! – Челодрыг закончил рассказ и с надеждой глянул в лица товарищей.

Ответом ему было гробовое молчание.

– Какая неучтивость, портить воздух на переправе, – с преувеличенным осуждением заметил Мстивой, племянник Годлава.

Его дядя так же преувеличенно кивнул и приложился к меху, в котором на этот раз было хоть и не серкландское вино, зато доброе темное пиво.

– Где дым-то? Говорил я тебе, опять дони врут! – Миклот, сидевший рядом с горе-рассказчиком, протянул руку к пиву.

Годлав отдернул было мех, потом сообразил, что под скамьей лежит еще один, и все-таки поделился с младшим бодричем на второй скамье. В их челне всего-то и было две скамьи, и по-хорошему на каждой должен был сидеть один гребец с двумя гребками или одним двухлопастным веслом. Вода в длинном фьорде, на южном берегу которого подымались стены Слисторпа, была почти пресной из-за множества впадающих рек, и гладкой, как зеркало, и бодричи решили посадить в челны столько воинов, сколько влезет, пока края бортов не окажутся на высоте полутора вершков от воды.

– А вот и дым! – Челодрыг взялся за гребок, обшитый бобровой шкурой – последнее слово в скрадывании по воде, якобы еще тише, чем тряпки на лопастях весел.

– И, раз! И, раз! – вполголоса начал Годлав.

Следуя его голосу, бодричи принялись одновременно опускать гребки в воду, стараясь не плескать. Почти бесшумно, челн скользил к Слисторпу. Еще пятнадцать челнов следовало за головным. На дальней стороне городища поднимались столбы дыма и раздавались звуки боя. На северной стене, обращенной к фьорду, не было видно ни одного стражника.

– Лютичи нас не кинули? – озаботился Миклот. – С них, елдыг лихоманных, станется!

– Да нет, вон гребут, просто у них все через пень выходит, – ответил Челодрыг, повернув голову.

Из камышей на северном берегу фьорда показалась еще пара дюжин челнов.

– Они черезпеняне, потому что живут через Пену-реку от хижан, – попытался вступиться за лютичей Мстивой.

– В той реке они пень и утопили! – настоял Челодрыг. – А перед ней живут не хижане, а допняне, которым все до пня! [71]

71

Черезпеняне, допенчане, и хижане – исторические названия участников племенного союза лютичей.

– Суши весла! – Годлав положил гребок на борт.

Остальные трое последовали его примеру. Челн начал терять ход, приближаясь к пологой земляной насыпи с частоколом на берегу.

– Левое греби, правое табань! И суши весла!

Челн встал вдоль насыпи. Годлав опустил в воду якорный камень. Бодричи разобрали два мотка веревок, веревочную же лестницу, мечи, и луки, медленно, чтобы не шуметь, выбрались из челна, и пошли к двухсаженной стене. Мстивой закинул веревку с петлей на один из кольев. Рядом, несколько венедов с других челнов делали то же самое. Шестеро лютичей барахтались во фьорде саженях в тридцати от берега – им каким-то образом удалось утопить свой челн. «Святовит со Свентаной спаси,» – пробормотал Годлав, глядя на недотеп. На их удачу, все шестеро умели плавать лучше, чем управляться с челном. Челодрыг перекинул через плечо петлю на второй веревке и полез по первой на частокол. Добравшись доверху, он снял петлю и принялся втаскивать наверх веревочную лестницу.

Когда с полдюжины лестниц оказалось перекинуто через стену, все венедские воины двинулись вверх – бодричи в кожаных сапогах и штанах, шлемах, кольчужных рубахах и рукавицах, и лютичи – те по большей части в толстинных портах, поршнях, стеганках, набитых пенькой, и в меховых шапках с нашитыми металлическими пластинами. Зрелище, открывшееся им с боевой площадки северного частокола, могло одновременно обнадежить и привести в бешенство. С одной стороны, все защитники Слисторпа явно стянулись к югу – оттуда, из-за каменного замка, шел дым, и продолжали доноситься звуки боя. Раздолбаи Гнупы не оставили часовых даже в башнях, смотревших на север. С другой стороны, пространство между частоколом и песчаниковой стеной замка было занято поселением рабов, от вида и запаха которого даже Годлава, всякого повидавшего и много чего натворившего в походах, взяла оторопь.

С северо-востока дул ветерок, несмотря на который, над подворьем стояла удушающая вонь. В середине невольничьего подворья стоял дуб, на котором висело с десяток покойников в разных степенях разложения. Хуже того, на том же дубу болталось несколько повешенных на веревках за руки и за ноги, и к своему несчастью все еще живых. Тем не менее, и этим повешенным могли позавидовать с полдюжины окончательных бездолей, висевших на железных крюках, вбитых в ствол и сучья. Под деревом стоял деревянный истукан с перемазанной засохшими и почерневшими потеками блестящей личиной, перед которым стоял на треножнике котел, над которым жужжали мухи. Бездарно обтесанное, но весьма большое, бревно, похоже, изображало бога – какого, не столько из-за расстояния, сколько в силу полной убогости резчика, сказать было трудно.

С десятка полтора хижин, стоявших на невольничьем подворье, было почему-то не прямоугольными, а в виде вытянутых восьмиугольников. В паре загонов толклись вялые куры и драные козы. Из хижин выползло и с полста порабощеных двуногих существ. Годлав почувствовал, что на него кто-то смотрит. Под стеной стоял нагой грязный раб. Его кожа была покрыта разноцветными рубцами и кровоподтеками, на лбу – выжжено клеймо, ноги – закованы в кандалы. Тем не менее, во взгляде бедолаги читалось нерабское любопытство. Годлав приложил палец к губам. Раб беззубо улыбнулся и кивнул.

Венеды спускались по лестницам в башне посередине северной стены и на северо-западном углу городища. Небольшие ворота в не ахти как сложенной из песчаника стене, ведшей в замок, начали открываться. Мстивой поднял лук и почти сразу же его опустил. Из ворот вышло несколько женщин с корзинами, на вид почище, но одетых ненамного лучше, чем раб у стены. Движение их ног ограничивали путы из кожаных ремней. Одна из рабынь вскрикнула и уронила плетенку, увидев первых бодричей, приближавихся к воротам.

– Давай за ними, – кинул вождь племяннику и сам побежал к северо-западной башне.

Пока бодричи и лютичи не встретили никакого сопротивления, продвигаясь между приземистых построек подворья – крытые гнилой соломой хижины рабов и хозяйственные постройки то ли были наполовину врыты в землю, то ли их высота позволяла передвигаться внутри разве что на четвереньках. Из одной из хижин чуть повыше, чем остальные, вылез еще один раб (что было очевидно по клейму) чуть поупитаннее, чем прочие, с медным свистком на шее и с деревянной дубинкой в руке. Заприметив толпу венедов с мечами, он выронил дубинку и бросился к замку, на бегу свистя в свисток. Рабыня чуть постарше у ворот кинула в него корзиной. Еще несколько кандальных бросились на упавшего раба-надзирателя и принялись бить его чем попало – от сапожных колодок до ощипанной курицы, исходя из ее обличия и цвета, насмерть затоптанной стадом бешеных овцебыков луны за полторы до дня набега.