Горм, сын Хёрдакнута

– Грамотник, и то ли брат, то ли сын Йокки. В основном Йоккара и помнят только за его оберег, который время от времени говорил слова мудрости на всеми забытом языке. Всеми забытом во времена Крома, больше тысячи лет назад, – Бейнир почти благоговейно взглянул на Горма. – «Рок ли стройно движут струны?»

– Кром! – только и смог ответить молодой ярл.

– Очень глубокая мысль, в свете того, что мы знаем о Йокки и Йоккаре, – с восторгом продолжил Бейнир, полностью распрямившись. – Оба они – почитаемые предки, соратники Крома. В то же время Кром почитается как бог. В чем разница? Был ли Кром богом, еще когда ходил в кругу земном, или стал им только после смерти? И вообще, что из нашего знания о том, кто стал, а кто не стал богом – чистый вымысел? Боюсь, что это может быть непознаваемо. Нагнись-ка…

Конунг повесил оберег обратно Горму на шею. «Оказаться с непознаваемым все-таки лучше, чем с невпихуемым,» – прикинул тот. – «От невпихуемого нет никакого толка ни для впихующих, ни для впихомых, и один износ для впихуемого.»

– С другой стороны, как тут не верить в божественный промысел, когда сам Йоккар не понимал слов, а ты понимаешь, – Бейнир пошел к выходу, слегка прихрамывая и почти не опираясь на секиру. – Тебе и судьба его носить, а не, например, Родульфу, и надо обязательно записывать все, что говорит оберег. Кстати, на каком языке?

– Мне вроде слышалось, что на танском. Конунг, этот рисунок – альвская работа? – Горм указал на серебряный лист пяди две на три на одном из столов у выхода.

На серебре полупрозрачными и слегка светившимися в полутьме за пределами пучка света из светильника красками был нанесен образ юной темноволосой девы в сложном уборе на челе, большеглазой, с длинненьким носиком с горбинкой, маленьким пухлым ротиком, и цветком в унизанных перстнями тонких пальцах правой руки.

– Нет, это этлавагрский новодел по старым образцам.

– А кто это?

– Тира, дочь последнего красного конунга. Кстати, что делала горничная в твоей спальне посреди ночи?

Горм задумался. Бейнир с большим знанием дела перевел разговор с затруднительного для себя на затруднительный для собеседника. Вечером, Горм участвовал в праздновании нового погоняла, принятого Сигуром – «Меткий.» Положение обязывало ярла выпить как с виновником торжества, так и с каждым из участников. Молодое (и поэтому предположительно слабое) вино, сделанное из винограда, собранного этой же осенью и слегка недобродившего, лилось рекой, не вызывая к себе никакого уважения при потреблении вместе с жареными каштанами, пирогами с луком и курятиной, и перцами, тушенными вместе с забавно острыми зелеными стручками с очередным трудно запоминаемым мидхафским названием. Тем не менее, молодой ярл только с большим усилием мог вспомнить, каким именно образом он добрался до спальни. Горничная вроде бы тоже участвовала в части торжества, потом запропастилась. Горм почти наверняка не спрашивал Ульфрун, когда и где та родилась, и не справлялся с рунной доской, так что вряд ли они уже успели предаться каким-нибудь совместным утехам, хотя дело и могло бы к тому пойти. С другой стороны, дева могла просто честно по работе зайти за горшком и некстати увидеть и услышать оберег. Ярл поймал себя еще и на том, что почему-то в его памяти жизнерадостная и смазливая мордочка Ульфрун запечатлелась гораздо расплывчатее, чем образ отвергнутой этлавагрской девы с серебряного листа, на которой должен был жениться Бейнир, чтобы наложить руку на весь Мидхаф. Все эти сложности, впрочем, вмещались во все еще основательно отуманенную молодым вином голову Горма с большим трудом, и он наконец ответил:

– Горшок выносила?

– Ну-ну, – сочись голос конунга еще большим количеством ехидства, оно растеклось бы лужей на мраморном полу.

Глава 34

– Совсем плохо бежит нарта по земле, – обоснованно посетовал Объелся Кеты, упираясь в дугу над копыльями.

Нарта не бежала, а ползла по грязи. В той же грязи утопали торбаса Защитника Выдр и его ученика.

– К вечеру подмерзнет, – утешительно сказал генен.

– Учитель, а как здесь летом?

– Говорят, жарко, снега совсем нет, тучи комаров, зато хорошая охота – олени, ленивцы, даже бизоны попадаются. Где длинные дома стоят, там еще жарче, снега полгода нет.

– Как они, бедные, живут, и что на север не подадутся?

– Зима встанет как следует, в гости съездим, порасспросим, а пока остановимся в стойбище у горы, похожей на умиак, говорить с Рыбьим Глазом, шаманом из-за большой воды. Может, он подскажет, как моему анирнику помочь через море переправиться.

– Не больно она похожа на умиак, гора как гора.

– Представь, что это большая лодка, вытащенная на берег и перевернутая, а носом она лежит как раз к нам, на северо-запад. Смотри, какие склоны ровные, как раз как бока у лодки, а ты, Длинный Хвост, не кусай меня за ухо, я слышу, как река и водопад шумят, еще сейчас подналяжем на нарту, и выпущу тебя поплавать. Собачки, вперед, вперед!

Псы натянули алыки, пыхтя и высунув языки. Они тоже были основательно перепачканы, особенно к ближнему к нарте концу потяга. Шерсть вожака Быстрого и Медвежонка, второго в упряжке, успела несколько раз испачкаться и засохнуть иголками, так что казалось, что нарту спереди тянут помеси собак с дикобразами.

– Учитель, а нельзя придумать другой способ путешествия летом и осенью?

– Раньше нужен не был, а теперь лучший способ – по рекам или по морю. Но до этого стойбища напрямик даже по грязи – от новолуния до полнолуния, а морем – от новой до новой луны. Зимой бы дня за четыре дошли с восточного берега.

– А западная большая вода – это другое море?

– Большой залив, Брат Косатки говорит, сильный гребец даже на каяке может перейти. Видишь, вода гладкая, волны маленькие? – генен припомнил, что говорил в таких же обстоятельствах старый шаман. – Скажи-ка мне, какие волны в восточном море?

– Высокие?

– А еще что там бывает?

– Прилив и отлив?

– Как часто волна приходит?

– Зависит от ветра? – сообразил Объелся Кеты.

– Верно, мой ученик.

– Учитель, а что это делается на горе?

– Хороший вопрос! Беги вперед, поворачивай вожака! Надо быстро подняться из распадка, чтоб нас не накрыло!

Со склона горы, примерно на треть высоты вниз, поднимался на вид небольшой клуб пыли. Под ним необычно, без ветра, зашевелились ели. Движение с кажущейся неохотой распространялось вниз по склону, пока генен и его ученик из соседнего племени, волей духов и неудачи на охоте безвременно оставшегося без шамана, тащили нарту и собак с тропы и вверх по угорью в направлении небольшого гольца, торчавшего из леса к северу от горы, похожей на умиак. До двух Инну и десяти псов донесся глухой рокот.

– Лето… было… – толкая нарту снизу, говорил генен, как для поучения, так и для успокоения. – Дольше… и теплее… Мерзлоту наверху… горы… обаче… отпустило… Еще вверх! За тот камень! Лавина близко!

Из-за ближнего поворота тропы показалась не лавина, а полная несуразица. Она была размером с длинную нарту, и двигалась с такой же скоростью, как длинная нарта с хорошей собачьей упряжкой по гладкому льду, если не быстрее. Впереди пары коротких полозьев, непонятность никто не тянул. За полозьями, кончавшимися там, где у правильной нарты была бы дуга, поднималась на широкой шее голова из металла и рога, почему-то с тремя круглыми рыбьими глазами, уставившимися на тропу впереди. За небольшие рожки головы держался лапами зверь, преимущественно белый, если не считать темных пятен вокруг глаз и на спине. Вцепившись в шерсть первого зверя, за ним верхом на несуразице сидел еще один, сивый с черными лапами и ушами. Безуспешно пытаясь обхватить пузо второго, за ним примостился третий, серо-белый с длинной шерстью. Разинув зубастые пасти и высунув длинные красные языки, звери громко и жизнеутверждающе орали. Если бы волкам вдруг зачем-то приспичило скреститься с зуйками, клич их отродья звучал бы похоже. Под зверями, непонятность толкало что-то черное и блестящее, с буграми, словно бегущими по поверхности.

Преследуя несуразицу с радостно вопящими животными, из-за ближнего поворота выкатилась волна грязи. За ней по пятам, шатаясь из стороны в сторону, качая ветвями, и грозно треща, гнался еловый лес. Первый зверь потянул голову с тремя рыбьими глазами за рога, раздался стрекот, наваждение резко ускорилось и скрылось за изгибом распадка в северо-восточном направлении.

Грязевой поток, сопровождавшийся лавиной, заполнил нижнюю часть пространства между угорьями и начал замедляться. Окончательно теряя равновесие, ели ломались, сталкивались, и валились одна на другую. Грязь чавкнула у самых ног Защитника Выдр. Судя по печально знакомому запаху, Длинный Хвост обкакался ему на камлейку. Наконец, треск и грохот стихли. Большая часть елового леса, недавно росшего на восточном склоне горы, вместе с почвой сползла в распадок, обнажив подстилающий слой.