Горм, сын Хёрдакнута

– Как же так, Эгиль вису сказал, чтоб с первого раза да не запомнилась? – опечалился Селимир. – Не иначе, нарезался в лоскуты, хоть и вида не казал.

– Бард сильно обиделся на правду и пошел к конунгу, – продолжил кузнец. – Он сказал, что Эгиль позорит его гостеприимство – сколько бы ни пил, все не напивается. Конунг ему ответил: «Те, кто позорит мою правую руку, навлекут гнев Одина.» Тем временем, Эгиль повел Альвира к выходу – тот был так пьян, что едва на ногах держался. За дверями, их встретил Бард, а пригожая дева поднесла Эгилю и Альвиру два рога – мол, от него на сон грядущий. Эгиль снова выпил Альвиров рог, а второй поднесенный понюхал и сказал:

«Руны на роге режу, Кровь их моя окрасит. Рунами каждое слово Врезано будет крепко. Брагу девы веселой Выпью, коль захочу я, Только на пользу ль будет Брага, что Бард мне налил? [92] »

– Нет, лысого сын и в подпитии гранесловием горазд! – снова перебил Гуннбьорна Селимир, неожиданно оказавшийся любителем творчества скальда-забияки.

– Тут Эгиль и вправду вырезал руну на роге ножом, потом тем же ножом уколол себе палец, окрасил руну кровью, и только он это сделал, рог разлетелся на куски!

92

Эгиль Скаллаггримссон, пер. А. Корсуна.

– Сильное волшебство, – с уважением сказал воевода.

– Эгиль, он и это может, – одобрительно добавил посадник.

Бушуиха сложила руку в кукиш, для отвадки сглазов, наговоров, и случайных отскоков всевозможного волхвования. Былята, Святогор, и Звана видимо не отозвались на упоминание о сверхъестественном и продолжали слушать.

– Едва рог разлетелся, Эгиль мигом выхватил свой меч и по самую рукоять вонзил Барду в грудь. Тут подоспели конунг и его челядь, и увидели, что покой рядом с пиршественным разгромлен, ублеван Альвировыми гребцами чуть не до потолка, Бард валяется у дверей мертвый в луже собственной крови, поодаль Альвир стоит на четвереньках и раскидывает дополнительные харчи, а Сына Лысого след простыл. Конунг велел искать его с факелами по всему острову и оцепить гавань. Искали до рассвета, не нашли, решили, что он или вплавь перебрался на соседний островок Саути – ночью, осенью, в бурю, с оружием, – или скорее утонул. Конунг на следующий день на Энгульсей ушел с флотом, но велел на всякий случай послать на тот остров девятерых на лодке. Девятерых с лодкой неделю не было, за ними еще лодку послали. К тому времени, от девятерых на лодке осталось шестеро на берегу. Троих скальд зарубил и уплыл на их лодке, такие дела.

– И он в лицо и при свидетелях назвал Барда Кетильссона отравителем и убил, – с удовлетворением заключила Звана.

– А с Альвиром что Ерманарек сделал? – спросил Былята.

– Ничего, дал ему и гребцам опохмелиться и отпустил.

– Знаете, как про него говорят: «Суров, но справедлив?» – с дрожью ненависти в голосе сказал Селимир. – Ты девять невинных сгуби, десятого прикончить позабудь ненароком, и про тебя так скажут. Что еще за гнусь он в Ситуне уделал?

– Ситунского цеха кузнецов больше нет, – буркнул Святогор. – И кожевенников.

– Зачем же он цеха-то разогнал? – посадник развел руками.

– Не разогнал, – цеховой староста повернулся к Гуннбьорну, скрипнув искусственной ногой. Костяшки на его огромных кулаках, покрытых шрамами и следами от ожогов, побелели. – Говори.

– Всех кузнецов и плотников в Ситуне Йормунрек подрядил работать – строить флот. Старались целую луну день и ночь, пока не падали. Потом плотницкая работа мало-помалу кончилась. Плотники ему построили самый большой корабль из всех, что ходили по Янтарному морю, с помостами под четыре камнемета и подводным тараном. Кузнецы остались работать, а за ними Йормунрек и всем кожевенникам дело нашел – да не с кожей, а дрянь какую-то вонючую собирать, мешать, и толочь. Так было, пока его флот не ушел к Энгульсею. Поутру в Ситуне жены ремесленные видят, корабли уходят, а мужья домой все не возвращаются. Пошли к верфям, оказалось, из кузнецов Йормунрек треть с собой свез, то же с пятой частью кожевенников, а остальных…

– Перевешал, – закончил за Гуннбьорна Святогор.

Глава 39

Жители длинных домов праздновали начало нового года посреди зимы, в первую луну после зимнего солнцестояния, которая называлась Хисату, луна коварной маленькой зимы. Празднование обычно продолжалось двадцать один день, начинаясь с медвежьей пляски. Ее исполнители подражали движениям и повадкам тотемного зверя. Потом по длинным домам проходили шаманы в личинах, бизоньих шкурах, и с пестами для перетирания кукурузных зерен, созывая всех на обряд мешания золы в очаге. После мешания золы, собственно обозначавшего обновление года, угли щедро посыпались смесью из нескольких сушеных трав. Большую часть священного дыма вдыхали духи, но и участникам обряда доставалось достаточно, чтобы ненадолго взглянуть в потусторонний мир – для большинства членов племени, такая возможность представлялась раз-два в год.

Два места у очага в новом длинном доме по левую и по правую руку от Бегущего Быстрее Оленя были не заняты. По обычаю, на месте справа полагалось сидеть жене или старшей сестре вождя. У вождя был только младший брат. Место слева предназначалось для матери, но та гостила у родни своей матери в длинных домах клана черепахи у большой реки. Все остальные участники перемешивания золы уже были на своих местах, но в полутьме длинного дома, вождь заметил приближение еще нескольких незнакомых теней – четырех со стороны восточной, мужской, двери, и двух из западной, женской. Он догадался, что шаманы, по обыкновению никому ничего заранее не рассказав, пригласили примкнуть к обрядам гостей, привезших на Остров Многих Утесов из-за большой воды священное животное «корова,» ревущее громче ста бизонов.

– Можно, я здесь сяду? – указывая на место справа, сказала непонятные слова одна из теней голосом, похожим на звон серебряного колокольчика.

В неверном свете углей, вождь скорее угадал, чем увидел, отблеск драгоценностей, лицо со странными точеными чертами, длинные темные волосы, и стройный стан с гордой осанкой. За большой водой, незнакомка должна была по крайней мере сидеть в племенном совете, выбиравшемся из наиболее уважаемых женщин каждого клана и каждого племени и занимавшимся распределением земельных наделов, устройством хозяйства, и время от времени – назначением вождей. Место одной уважаемой женщины может быть занято другой уважаемой женщиной, особенно гостьей. Бегущий Быстрее Оленя кивнул, дева изящно опустилась на свернутую медвежью шкуру рядом с ним. Первоначально вождь переоценил возраст незнакомки из-за непринужденного величия, с которым она держалась – насколько он мог разглядеть вблизи, пришелице из-за большой воды никак не могло быть больше двадцати пяти лет.

Идущий в Собственной Тени, Тадодахо, и Оквахо в личинах, вырезанных из вяза, с прорезями для глаз и преувеличенно большими носами, встали у очага. Старший шаман сказал:

– Деревья растут из земли. В очаге, они превращаются в уголь, потом в золу. Смешивая эту золу с землей, мы возвращаем ей плодородие и замыкаем круг. Пусть и новый год обновит нас, как мы обновляем землю.

С этими словами, он принялся перемешивать золу в очаге пестом. К нему примкнули два шамана младших кланов. Идущий в Собственной Тени передал пест Бегущему Быстрее Оленя. Шаманы кланов волка и черепахи поступили так же, каждый со своим клановым вождем. Младшие вожди тоже помешали золу, и каждый вручил пест уважаемой женщине клана, после того, как те завершили обряд, должен был прийти черед дорогих гостей, за ними – кузнеца, охотников, сеятельниц кукурузы, и всех членов племени. Бегущий Быстрее Оленя остановился с пестом в легком замешательстве – старшая женщина его клана была в деревне у большой реки.

– Передавай пест гостье, – шепнул шаман клана медведя.

Это имело смысл – раз твой клан почитает гостей, почет будет оказан и гостям из твоего клана. Вождь почему-то смутился и выронил священный предмет. Упади он на пол, это не только продолжило бы полосу его неудач, но и было бы крайне неблагоприятным знаком для трех кланов племени холмов на весь начинающийся год. На счастье, дева из-за большой воды проявила ловкость и сообразительность одновременно, поймав пест и помешав им золу. Другой гость, согласно предсказанию Идущего в Собственной Тени действительно сам пришедший с севера, уже был готов продолжить обряд. Спустя непродолжительное время, все мужчины и женщины племени холмов, а также их посетители с севера и востока, внесли свой вклад в круг обновления.

Шаман каждого клана бросил в угли, продолжавшие тлеть в середине очага, по пригоршне заветных трав. Волшебный дым устремился к вытяжке и наполнил помещение. Вождь втянул носом терпко-сладковатый запах. Света не прибавилось, но очертания всех предметов стали отчетливее, а живые существа словно стали светиться изнутри. Узоры на лицах зажглись разными цветами, украшения на рукавах и подолах задвигались и побежали. За Идущим в Собственной Тени появилась полупрозрачная медвежья голова, с любопытством заглядывавшая ему через плечо. Змея в волосах Тадодахо расправила маленькие перепончатые крылышки и принялась летать вокруг его головы. На плече высокого вождя или шамана с востока, длиннохвостая птица с тяжелым клювом пророкотала таинственное, но неожиданно оказавшееся на грани понимания: