Город чудес

Онофре Боувила размышлял над этой пикантной ситуацией и вдруг увидел, как из шатра выходит она. На ней была широкая розовая юбка, такая короткая, что при ходьбе обнажались колени. Под складками материи обрисовывались контуры бедер. Это приковывало к себе взгляды механиков и выводило из себя Онофре Боувилу. Остальные детали одежды были просты и строги. «Надо бы сделать ей замечание по поводу длины юбки», – отметил он, и его сердце учащенно забилось. Он продолжал подсматривать то за ней, то за механиками. Ослепленная солнечными лучами, она прищурила глаза и остановилась у входа в шатер, потом пригладила пальцами волосы, надела широкополую шляпу и пошла в сторону леса, как раз туда, где притаился Онофре. «Святители небесные! – подумал он, спрятавшись за ствол дуба – Только бы она меня не увидела!» За те несколько месяцев, которые Мария Бельталь и ее отец жили в поместье, он перебросился с ней лишь двумя-тремя официальными фразами. Этим он давал понять, что круг его интересов ограничивался проектом изобретателя, чьими стараниями день ото дня рос и усложнялся этот странный промышленный объект; это с ним, а не с Марией он вел нескончаемые разговоры, вертевшиеся в основном вокруг испытаний. С самого начала Сантьяго Бельталь и его дочь занимали охотничий домик, построенный уже давно и располагавшийся в парке далеко от господского дома. Там были созданы все условия, обеспечивавшие им независимое комфортное существование, но без излишней роскоши, чтобы невзначай не выдать скрытых побуждений Онофре Боувилы, которые заставили его пуститься в эту безумную авантюру. Он лично и с максимальной дотошностью руководил отделкой этого домика и подбирал мебель, однако не переступал его порога с тех пор, как там поселились Сантьяго и Мария Бельталь, и вызывал изобретателя к себе в библиотеку через посыльного, если имел в нем надобность. Секретный характер проекта требовал соблюдения осторожности, поэтому персоналу не позволяли покидать территорию поместья; благодаря этому запрету он знал: она всегда здесь, рядом с ним, и хотя между ними не существовало никаких личных отношений, он всегда мог рассчитывать на то, что она не имеет подобных отношений ни с кем другим. Они жили на одной земле, которая принадлежала ему; этого было достаточно, чтобы он почувствовал свои права на нее, мысленно включив Марию Бельталь в свои владения, и ощущение собственности наполняло его счастьем. Тайком, так же как сейчас, Онофре следил за каждым ее шагом. «Странно! – думал он, притаившись за стволом дуба и восхищаясь тем изяществом, с каким она двигалась, любуясь легкостью и стремительностью ее походки, стройной фигурой и горделивой осанкой. – Когда я был молод, и у меня все было впереди, мне катастрофически не хватало времени, а все дела казались срочными. Сейчас же, когда время течет с головокружительной быстротой и уходит, словно вода сквозь пальцы, я почему-то никуда не спешу, научился ждать и вижу смысл существования лишь в предвкушении счастья. И тем не менее именно сегодня время меня поджимает». Он посмотрел на небо, и оно поразило его своей синевой и бездонностью. Он вспомнил, как за день до этого посетил стройку Всемирной выставки, где случайно встретился с маркизом де Утом, которого не видел уже давно. Маркиз был членом комитета по организации выставки и доверенным лицом Примо де Риверы в Барселоне; он получал инструкции непосредственно из Мадрида и воплощал их в жизнь за спиной алькальда. В обмен на лояльность ему было разрешено вести кое-какие темные делишки, причем с полной безнаказанностью.

Когда маркиз увидел Онофре Боувилу на территории будущей выставки, у него непроизвольно скривилось лицо: дружба, существовавшая между ним и Онофре в былые времена, переросла в ярко выраженную неприязнь со стороны первого и недоверие со стороны второго. Но внешне оба старались держать себя в рамках приличия.

– Малыш! Как ты хорошо выглядишь! – воскликнул маркиз, обнимая Онофре. – Я слышал краем уха, что к тебе прицепилась какая-то лихоманка, поэтому рад видеть тебя в добром здравии и, как всегда, молодым.

– Ты тоже держишься молодцом, – сказал Онофре Боувила.

– Ладно, ладно… – примирительно проговорил маркиз.

Взявшись под руку, они мирно зашагали по стройке, старательно обходя траншеи и горы мусора и осторожно ступая по перекинутым через котлованы доскам, прогибавшимся под тяжестью их тел. Маркиз посвящал своего собеседника в технические характеристики самых важных объектов: дворцов, павильонов, ресторанов, служебных помещений и так далее. Не скрывая гордости, он показал ему строившийся стадион. Это сооружение, включенное в объекты выставки позже остальных, имело площадь 46 225 квадратных метров и было предназначено для демонстрации спортивного оборудования и снарядов, объяснял маркиз. С тех пор как в Европе распространилась фашистская идеология, все правительства наперебой старались развивать спорт и оказывали всестороннюю поддержку проведению различных соревнований. Тем самым европейские страны желали всяческими способами доказать свою причастность к Римской империи и ставили всем в пример ее традиции, несмотря на их анахроничность. Отныне величие страны и ее народа символизировали спортивные победы. Спорт уже не был привилегией праздных бездельников из высшего общества или времяпрепровождением богатых нуворишей, а естественной формой развлечения горожан; посредством спорта политики и мыслители рассчитывали улучшить человеческую породу.

– Атлет – это идол нашего времени, зеркало, в которое смотрится юношество, – вещал маркиз.

Онофре Боувила выразил полное одобрение подобному взгляду на спорт.

– Я убежден в этом, – вкрадчиво сказал он.

Затем бывшие приятели посетили Греческий театр, Испанскую деревню [134] и чрезвычайно сложное сооружение, состоявшее из хитросплетения труб и кабелей, динамо-машин и форсунок, которые должны были снабжать питанием и приводить в движение огромную водную феерию с цветной подсветкой. Световой фонтан претендовал на роль самой знаменитой и зрелищной достопримечательности точно так же, как в свое время претендовал на эту роль Волшебный фонтан. Находясь на косогоре, он был виден из любой точки выставки и состоял из водоема 50 метров в диаметре емкостью 3200 кубических метров и нескольких фонтанов поменьше. Малые фонтаны представляли собой струи воды в 3000 литров каждая; они приводились в движение пятью насосами мощностью 1175 лошадиных сил, и на их освещение затрачивалось 1300 киловатт электроэнергии. Сооружение постоянно меняло форму и цвет. Большой фонтан вместе с малыми, выстроившимися по обе стороны центральной аллеи, расходовали каждые два часа столько же воды, сколько потребляла в день вся Барселона, объяснял маркиз.

134

Испанская деревня – архитектурный ансамбль, отражающий особенности различных испанских провинций, место проведения ярмарок, народных гуляний и концертов.

– Где и когда можно было увидеть что-нибудь подобное? – самодовольно спросил он.

Онофре Боувила опять согласился с маркизом де Утом. Такое безоговорочное одобрение и такой интерес заронили в душу маркиза подозрения. «Зачем пожаловал сюда этот хитрый лис? Что он здесь вынюхивает?» – спрашивал он себя, но сколько бы он ни размышлял, он не мог разгадать эту загадку. Маркиз не знал, что двумя неделями раньше в одном из офисов организационного комитета появилась странная делегация. Она состояла из некоего кабальеро и дамы, одетых со скромной элегантностью, действовавших весьма осмотрительно и говоривших с иностранным акцентом. На вопрос чиновника, какую организацию они представляют, дама и кабальеро назвали одно крупное мануфактурное предприятие, что-то вроде международного консорциума, о котором служитель никогда раньше не слышал, но в легитимности которого не усомнился ни на мгновение, поскольку они тут же предъявили ему документы, хотя он их об этом не просил. В течение всего визита дама не поднимала с лица плотную вуаль, однако это не помешало ему с изумлением рассмотреть под ней густую бороду. Естественно, чиновник воздержался от каких-либо комментариев на этот счет. Со своей стороны, кабальеро почти не раскрыл рта и пристально наблюдал за каждым его движением со свирепым выражением лица. Чиновнику этот кабальеро запомнился как человек крепкого телосложения, свидетельствовавшего о его необычайной силе. Все эти странные детали не вызвали у него никаких опасений: с тех пор как он был назначен на этот пост, ему приходилось иметь дело со многими иностранцами, и он привык ко всяким чудным физиономиям и любому поведению, каким бы необычным оно ни казалось. Строго выполняя возложенные на него обязанности, он вежливо поинтересовался, чем может быть им полезен, и они ответили, что пришли похлопотать о разрешении на строительство собственного павильона на территории Всемирной выставки.

– В этом павильоне наше предприятие предполагает выставить свое оборудование и изделия мануфактуры, – сказала дама. – Также мы хотим установить деревянные панели с раздвижными дверями, на которых покажем посетителям схему организации нашего предприятия, – добавила она.

Чиновник ответил отказом:

– Иностранные предприятия могут участвовать в выставке только в рамках экспозиций своих стран. Если мы выдадим разрешение одному предприятию, – втолковывал он, – то вслед за этим нам придется выдать разрешение всем, кто его попросит; организация Всемирной выставки – дело чрезвычайной сложности и не допускает исключений или привилегий, – закончил он.

Дабы его красноречие не пропало даром, он указал на книгу, лежавшую на столе, – это был каталог участников выставки, насчитывавший 984 страницы. Кабальеро взял книгу в руки и без видимых усилий разорвал ее на части, меж тем как дама сопровождала его действия словами:

– Я уверена, в конце концов мы преодолеем эти трудности.

Одну руку она запустила себе в бороду и стала нервно вырывать из нее волоски, а другой открывала и закрывала принесенную с собой большую черную сумку. Увидев, что сумка доверху набита кредитными билетами, чиновник счел за благо промолчать. В результате никому не известное предприятие начало монтаж своего павильона на строительной площадке, выделенной по плану под Павильон миссий, который бесцеремонно отодвинули в сторону. По мере того как продвигалось строительство, павильон все больше напоминал шатер цирка. Теперь он стоял на площади Универсо, как раз около проспекта Риуса-и-Таулета. Место было прекрасное, потому что позволяло незаметно входить и выходить через задние двери с той стороны, где недавно вырубили лес (сегодня это улица Лерида), и соблюдать максимальную секретность. С этой же целью вокруг павильона день и ночь рыскали какие-то субъекты с мрачными физиономиями: их задача состояла в том, чтобы не подпускать к нему никого на пушечный выстрел, отпугивать своим диким видом любопытных и отбивать у инспекторов и контролеров всякое желание исполнять свой долг. Информация о незаконном строительстве каким-то образом обошла стороной маркиза де Ута – может, он и вправду ничего об этом не знал, а может, о чем-то догадывался, но не связывал это ни с именем Онофре Боувилы, ни с его визитом на стройку. Обо всем этом и размышлял Онофре, спрятавшись за стволом дерева. «Все непременно получится, и получится именно так, как я запланировал, – убеждал он себя. – Невозможно, чтобы из-за какого-нибудь сбоя все мои планы, которые я рассчитал до мелочей, пошли коту под хвост; для этого она слишком красива, а я слишком смышлен и могуществен. Боже мой! Сколько изящества в каждом движении! Сколько природного достоинства! Она рождена быть королевой. Да, да, все пойдет как по маслу, по-другому и быть не может». Так думал Онофре, а сам то и дело искоса посматривал на небо: несмотря на свой оптимизм, он все время ожидал, что вот-вот этот синий без единого пятнышка небосвод разверзнется и грозный глас небесного судьи отпустит несколько язвительных замечаний по поводу его безумных надежд.

И действительно, все, казалось, вело к тому, что дело кончится крахом. В январе 1929 года ущерб, причиненный Всемирной выставкой Барселоне, достиг 140 000 000 песет; барон де Вивер увидел у себя под ногами бездонную пропасть. «Ситуация толкает меня на отчаянный шаг!» – воскликнул он, облил свой кабинет керосином и собирался уже зажечь спичку, когда вдруг широко распахнулись двери и в кабинет ворвались святая Эулалия, святая Инес, святая Маргарита и святая Екатерина. На этот раз святые сбежали с романского иконостаса, который в настоящее время можно увидеть в епархиальном музее Сольсоны; все четверо умерли жестокой смертью и знали толк в этих вещах: они выхватили у страдальца спички и привели его в чувство. Святая Инес пришла в сопровождении агнца, а святая Маргарита заявилась с ручным драконом. Они выбили из головы алькальда абсурдные идеи: после самоубийства он вынашивал планы поднять народное восстание, не давая себе труда подумать над тем, что одно исключает другое.

– Дни Примо де Риверы сочтены, – сообщили они ему. – Эта шумиха вокруг выставки есть предсмертный хрип зверя, – доказывали они алькальду и напомнили притчу про самодовольную жабу: она так надулась, что лопнула. – Кроме того, мятежи имеют одну особенность: все знают, как их начать, но никто не знает, как их кончить, – наставляла его святая Маргарита, чей праздник отмечается 20 июля. – Садись у входа в свой дом и жди; скоро ты увидишь, как мимо пронесут труп твоего врага, – предсказывала святая Инес, чей праздник отмечается 21 января.

Алькальд пообещал ждать и больше не совершать глупостей – самое разумное в такой ситуации поведение. Уже никто не верил в корпоративное государство, которое хотел насадить диктатор, и никто не желал самой диктатуры, грозившей перерасти сначала в хаос, а потом в революцию. Общественные работы кончились безудержной инфляцией, и песета катилась вниз, хотя, казалось, дальше уже некуда было падать. И только отсутствие другого генерала с такими же, как у Примо де Риверы, амбициями удерживало страну от нового государственного переворота. Кроме того, 6 февраля, за три месяца до открытия Всемирной выставки, умерла от грудной жабы королева Мария-Кристина. В 1888 году она, будучи регентшей, открыла выставку, которую все теперь вспоминали с ностальгией; ее смерть расценили как дурной знак. В Мадриде поговаривали, что на смертном одре королева посоветовала сыну как можно быстрее отделаться от Примо де Риверы, и это якобы нашло отклик в его душе – по крайней мере так думали люди. Атмосфера накалялась, и день открытия выставки был уже не за горами.

3

– Вам бы пойти поспать, отец. Завтра у нас будет хлопотный день и вам понадобятся силы, – говорила Мария Бельталь.

Изобретатель поднялся. После ужина он немного отдохнул и, сидя в удобном кресле, выкурил трубку, поэтому, вместо того чтобы последовать совету дочери и удалиться в спальню, пошел к двери.

– Отец! Ну куда же вы? – крикнула вдогонку Мария.

Сантьяго Бельталь не ответил и вышел из охотничьего домика. В том, что в этот вечер изобретатель был особенно рассеян и погружен в себя, Мария не видела ничего странного, но все-таки решила на всякий случай проследить за отцом: за многие годы тесного общения у нее выработалась привычка всегда держать его в поле зрения. Она побежала за шалью. В саду было промозгло, порывы насыщенного влагой ветра гнали по небу дождевые облака. Мария увидела, как отец машинально повернул к шатру; ноги сами несли его по знакомой, столько раз хоженной тропинке, поскольку не было вечера, чтобы он не зашел в шатер перед тем, как лечь спать. И каждый вечер Марии приходилось вытаскивать его оттуда чуть ли не силой, долго укорять и уговаривать вернуться в охотничий домик, поскольку, если бы не ее настойчивость, он проводил бы в шатре ночи напролет. Но на этот раз изобретатель зашел в лабораторию чисто символически: все оборудование, топливо и сам аппарат, полностью готовый к демонстрации, были уже отправлены в павильон на Монжуик. По инерции или из-за излишней предосторожности у входа в шатер все еще дежурил охранник. Завидев изобретателя, он почтительно с ним поздоровался: