Город Дождя

– Так вы наркоманов, которые в "Раю", кормите, что ли?
– уточнил Генрих.

– И наркоманов, и увечных, и ребятишек малых, Так повелел нам Господь. Мы же - не нелюди какие... Это незжи своих бросают. И не брезгуют кормиться слизняками и крысами. В этом - наши с ними отличия. Но теперь - вы рассказывайте. Зачем пришли? Если хотите сменять что-либо на здешний товар - общайтесь только с нами, с членами реввоенсовета. На еду мы сменяем, что угодно: золото, драгоценности, оружие.

– Для начала, мы ищем моего друга. Его зовут Барабашка. Он недавно получил наследство, - ответил Шнобель. Это было правдой. Шнобель знал от других бардов, знакомых его и Барабашки, что его отец и мать год назад погибли в автокатастрофе. А некогда завещали всё сыну, постоянно шлявшемуся вне дома... Юридически он ещё мог вступить в права наследования банковского счета. И об этом Шнобель слышал не так давно. Но, хотя и родители, и сын никогда не понимали друг друга, а жизнь с ними в детстве была для Барабашки пыткой, но вряд ли его порадовало бы такое известие... О наследстве.

– Я думаю, что он находится в Раю, - после кратковременного молчания заявил Петров, - Поскольку почти всех из Общины я знаю. Кажется, я даже где-то там встречался с человеком с таким прозвищем... Когда совершал туда рейд.

– А встречались ли вам там Королева, Хом и Дизель?
– спросил Шнобель про других своих приятелей ранней молодости, ушедших в Дорогу.

– Наверняка, эти - тоже в Раю... Там у нас - не только закоренелые наркоманы обретаются, но и только изредка употребляющие лёгкие наркосигареты художники, музыканты и поэты. У нас любой, даже слабый, наркотик запрещен вне Рая.

– И как до этого так называемого Рая добраться?
– спросил Чен.

– Дорога в Рай начинается у ваших ног, - ответил Петров.

– Да он - тоже поэт. Глубоко в душе, - тихо промямлил Шнобель себе под нос.

Но Петров буднично указал на ленту транспортёра.

– Становитесь на "Дорогу" - и минут через двадцать будете в Раю. Там имеется огромная надпись, светящиеся такие буквы. Ни с чем не спутаете. Ну, а я вас ещё навещу.

Глава 4. В "Раю"

Огромная светящаяся вывеска "Врата Рая" действительно украшала бывший молодежный найт-клуб с таким названием.

– Может, прежде чем туда двигать, следует вооружиться? В каком-нибудь бывшем магазине "Охотник"?
– скептически спросил Зикфрид.

– Да ладно, у Генриха и Шнобеля имеется серьезное оружие, а у нас, остальных - по мелочам. Кроме того, гипнокристалл не только настроен на мои импульсы в момент волеизъявления... Он также содержит установку - кодировку против зомбирования, наркомании и депрессии для всех в округе, излучаемую им даже в отключенном от мощного энергонакопителя виде. И если кто просто из-за собственных глюков полезет нам морду бить - то гипнокристалл должен довольно быстро снять с наркомана его депрессию. А так, без глюка - вроде нас бить не за что. Провоцировать мы их ничем не собираемся. Мы люди мирные. И помните, что, как бы здешние наркоманы ни опустились - это люди. Отчасти, отторгнутые наружу тотальным бездушием таракановского общества. Люди эти, возможно, со сломленной психикой - но лично нам ничего плохого не сделавшие. Только самим себе. И частички их собственной души борются друг с другом и не находят согласия. Они вошли внутрь себя - и там заблудились, - сказал Рональд.

– А как вызвать мощную работу гипнокристалла, целиком задействовать его?
– спросил Шнобель.

– Надо вынуть его, открыв книгу. Затем отвернуть набалдашник с посоха и подсоединить к нему гипнокристалл. Посох - это энергонакопитель, - пояснил Рональд.

– Понял, идемте, - сказал Шнобель, и первым вошел вовнутрь.

То, что последовало за дверью в первом зале-фойе, было картиной ада. Повсюду лежали тела полуживых людей в вывернутых, неестественных позах, перекрученные друг с другом, в одежде и без. Кто-то живой среди этих недвижимых тел стоял на четвереньках. Его рвало. Другой тихонько голосил: -А-а!

– на одной ноте. Но большинство зацементировано - фиксированным взглядом смотрели перед собой или в пространство потолка.

От этой картины Шнобеля стало мутить. Он глубоко вдохнул - ему не хватало воздуха.

– Пойдем дальше. Но - закройся, отторгнись от действительности, сооруди ментальный панцирь. Ты - чувствительный человек, тебе будет трудно, - сказал Генрих.

И он открыл следующую дверь. За которой в таких же живописных позах валялись влюбленные парочки, утопая в кольцах дыма ароматических палочек, сведенные судорогой боли после недавнего наркотического экстаза. Залитые вином полы, истоптанные цветы, ошмётки одежды. Бесконечный уход от действительности в мир грёз - и страшное пробуждение.

– Мне жаль эту молодость, в большинстве своём не видавшую солнца, - сказал Зикфрид.

– Моря и леса, - добавил Генрих.
– Нет, они видели всё это... В отличие от нас, горожан, они видели даже море... Но только в мире ярких мультиков - грёз... Который чреват откатом. Ибо, маня раем, открывает бездну ада - бездну неестественных, искусственных, ненастоящих миров и желаний. Дьявол тем и страшен, что он притворяется суррогатом Бога. Более достижимым - протяни только руку... Я боюсь даже открывать следующую дверь...

Следующая дверь распахнулась услужливо сама - как только к ней подошел Рональд. Дверь была автоматической.

Перед вошедшими открылась картина самоистязания и борьбы. Люди были живы - но истекали кровью, порезав ножами друг друга и сами себя. Перевязав несчастным раны и дав пригубить воды, товарищи отправились дальше.

Чен открыл следующую дверь... Она подалась с трудом, со скрипом, отодвигая что-то, чем была заложена изнутри. Оказалось, это был массивный стол для настольного тенниса, которым дверь припёрли изнутри.

Здесь царил полный хаос. Разбросанные краски, вымазанные в них полы, перепачканные шторы и мольберты...Неоконченные картины на этих мольбертах, с невыносимой из-за сочетания цветов палитрой, с портретами неживых холодных лиц, с хаотичными конечностями и обрывками мира, с летающими по воздуху черепами и мрачными цветами. Полные дыхания ада и создающие образ мира, вывороченного наизнанку, наполненного чудовищными образами. Общее впечатление довершал поломанный рояль, гитара с оборванными струнами и включённая кем-то "глючная" музыка, несущаяся страшенной какофонией, по замкнутому кругу, из воспроизводящего её стерео.

– Барабашка, друг! Это - ты!
– воскликнул внезапно Шнобель, наклоняясь над молодым парнем. Тот сидел на циновке в полу-лотосе и мрачно глядел в пространство перед собой. Это, действительно, был старый приятель Шнобеля. Только, он был сейчас узнаваем с трудом: непричёсан и небрит, с морщинистым лбом и безумными глазами, подняв которые на Пещерника, он, похоже, не узнавал друга, но медленно прочитал сиплым голосом:

Мы - гусеницы из закрытой банки,

И ползаем по пустоте стекла.

Глядим мы на души своей останки,

Не зная дуновения крыла.

Глядим на листьев бренных стебельки,

Последние их впитывая соки.

И вспоминаем прошлые деньки,

И буйство юности, пространственно-далекой.

Не думать, не сгорать и не летать...

Нет, не дано нам бабочками стать.

Лишь куколками. И тому причина -

Что гусениц душа уже в морщинах.

– Оставь его пока. Нам надо узнать, что там: за следующей дверью, - сказал Шнобелю Генрих, - мы должны дойти до самого конца.