Город туманов

Возможно, подобная неприязнь была вызвана тем, что Ранульф, будучи крошечным мальчиком, серьезно обидел его — указав на врача пухлым младенческим пальчиком, ребенок тоненьким голоском пропел:

— Когда крикнет Шантеклер, смолкнет Эндимион Лер!

Мать отругала его за грубость, на что ребенок ответил, что сему незамысловатому стишку его научил какой-то старик, которого он увидел во сне. Эндимион Лер смертельно побледнел — от ярости, решила Календула, — и несколько лет, обращаясь к Ранульфу, едва сдерживал злость.

Однако все это произошло давным-давно, и следовало предположить, что Лер забыл то, что, в конце концов, было всего лишь детской шалостью.

Мысль о том, что придется открыть этому выскочке позор семьи Шантеклеров, далась господину Натаниэлю нелегко. Однако если кто-то и мог исцелить Ранульфа, так только Эндимион Лер, поэтому господин Натаниэль спрятал гордость в карман и попросил врача прийти к нему и осмотреть сына.

Пока господин Натаниэль расхаживал взад и вперед по трубочной (как называлось его личное логово), ожидая врача, ужас случившегося обрушился на него в полной мере. Ранульф совершил ужасное преступление — отведал плода фейри. Если это обнаружится, — а подобного рода вещи всегда получают огласку, — мальчик до конца жизни останется вне общества. В любом случае его здоровью в ближайшие годы будет угрожать серьезная опасность. Натаниэль вдруг представил, как по городу поползут слухи: «Член семейства Шантеклер отведал плодов страны Фейри… Маленькому Ранульфу угрожает опасность…»

Тут паж объявил о прибытии Эндимиона Лера.

Это был невысокий кругленький человек лет шестидесяти от роду, курносый и веснушчатый, глаза разного цвета: один голубой, другой — карий.

Встретив его проницательный, чуть пренебрежительный взгляд, господин Натаниэль ощутил неприятное чувство, как обычно при встрече с врачом, — ему показалось, что тот способен прочесть его мысли. Поэтому он не стал ходить вокруг да около, а сказал все напрямик.

Эндимион Лер негромко присвистнул, бросил на господина Натаниэля едва ли не угрожающий взгляд и резким тоном спросил:

— А кто дал ему это зелье?

Господин Натаниэль ответил, что некогда прислуживавший ему парнишка по имени Вилли Клок.

— Вилли Клок? — с хрипотцой в голосе переспросил доктор. — Вилли Клок?

— Да, Вилли Клок… не думал, что он такой негодяй, — гневно произнес господин Натаниэль и спросил не без удивления: — Так вы знаете его?

Кто же не знает Вилли Клока? — ответил доктор. — Видите ли, я не торговец и не сенатор, а потому могу общаться с кем пожелаю, — произнес он насмешливым тоном. — Вилли Клок со своими выходками был настоящей чумой нашего города, покуда находился в нем, и горожане отнюдь не благословляли Вашу честь за то, что вы, будучи мэром, держите у себя в доме такого негодяя.

— Ну, как только я его встречу, в живых не оставлю! — яростно воскликнул господин Натаниэль.

Эндимион Лер поглядел на него с загадочной полуулыбкой на лице.

— А теперь вам пора отвести меня к вашему сыну и наследнику, чтобы я мог его осмотреть, — проговорил он после паузы.

— А вы… вы действительно можете вылечить его? — с тревогой в голосе спросил господин Натаниэль, провожая врача в гостиную.

— Я никогда не отвечаю на этот вопрос, пока не увижу пациента, а то и вовсе не делаю этого, ответил Эндимион Лер.

Ранульф лежал на кушетке в гостиной. Календула сидела возле него с вышиванием, бледная и взволнованная. Она по-прежнему ощущала себя принадлежащей к семейству Вигилиев и была полна негодования, направленного на двоих Шантеклеров, отца и сына, которые втянули ее в эту жуткую историю.

Бедный Натаниэль застыл в ожидании рядом, едва ли не теряя сознания от напряжения, пока Эндимион Лер обследовал язык Ранульфа, нащупывал пульс, не забывая в то же самое время расспрашивать о симптомах.

Наконец он повернулся к господину Натаниэлю и произнес:

— Оставьте меня наедине с мальчиком. Он тогда будет более откровенным.

Однако Ранульф в ужасе закричал:

— Нет, нет, нет! Папа! Папа! Не оставляй меня с ним!..

И потерял сознание.

У господина Натаниэля голова пошла кругом. А вот Эндимион Лер сохранял спокойствие и контролировал ситуацию. Натаниэля вежливо выставили из комнаты, и, заперши дверь прямо перед его носом, Календула последовала за мужем, и теперь обоим оставалось лишь дожидаться милости доктора в курительной комнате.

— Клянусь Солнцем, Луной и Звездами, я возвращаюсь! — в волнении вскричал господин Натаниэль. — Я не доверяю этому типу и не намерен оставлять с ним Ранульфа.

— Что за ерунда, Нат! — произнесла Календула усталым тоном. — Прошу тебя, успокойся. Пусть доктор занимается своим делом.

Примерно с четверть часа господин Натаниэль мерил комнату шагами, едва скрывая свое нетерпение.

Гостиная находилась напротив курительной, их разделял только узкий коридор, и когда Натаниэль открыл дверь собственной комнаты, он услышал доносящиеся из гостиной голоса. Это утешало, видимо, Ранульф очнулся.

Потом вдруг Натаниэль оцепенел, зрачки его расширились, лицо стало пепельно-бледным, и он вскричал:

— Календула, слышишь ли ты?

Из гостиной доносилась песня, милая, чуть жалобная мелодия, и, старательно вслушавшись, можно было разобрать слова:

Как врачу больного лечить, Как судьбу предсказать, Как понять и как научить, Как потом передать. С лилией на окне, с соком травы в вине. С зеленью многоликой, С ветвью хлесткой и дикой, С клубникой и голубикой.

— Боже милостивый, Нат! — воскликнула Календула, изображая комическое отчаяние. — В чем же дело теперь?

— Календула! Календула! — возопил Натаниэль охрипшим голосом, хватая ее за руки. — Разве ты не слышишь?

— Я слышу вульгарную песню, если ты имеешь в виду именно это. Я знала ее всю свою жизнь. Очень любезно со стороны Эндимиона Лера превратиться в няньку и качать колыбель!

Однако то, что слышал господин Натаниэль, было Нотой.

На несколько секунд он замер, не имея сил шевельнуться, на лбу выступил пот. А потом, ослепнув от ярости, он бросился в коридор. Однако забыл о том, что гостиная закрыта, выскочил во входную дверь и ворвался в комнату через выходившее в сад окно.

Находившиеся в гостиной врач и пациент, настолько поглощенные друг другом, не заметили ни попытки господина Натаниэля прорваться сквозь запертую дверь, ни его появления из окна.

Ранульф лежал на кушетке с выражением крайнего мира и покоя на лице, а Эндимион Лер, склонившись над ним, негромко напевал мелодию, на которую были положены только что упомянутые слова.

Господин Натаниэль с бычьим ревом набросился на доктора, поднял его на ноги и принялся трясти, как терьер крысу, обрушив на его голову все известные ему оскорбительные эпитеты, не исключая, конечно, фейрина сына.