Горянка
Шрифт:
* * *
Полсуток уходит на то, чтоб, Поставив свой штемпель-клеймо, Махачкалинская почта В район отослала письмо. А писем написано много. И радости в них, и печаль. Машина идет, а дорога Петляет, как будто спираль. Чем выше, тем круче отроги Суровых, как крепости, гор. На всех поворотах дороги Сигналить обязан шофер. Покрыл сединою морозец Поблекшие склоны вдали. В ворота стучит письмоносец — Ни звука из дома Али. «Здесь раньше встречали с почетом!» Вновь стукнул раз десять подряд. Тут голос послышался: «Кто там?» «Письмо получай, Хадижат!» * * *
Куда от тревог тебе деться? Стуча с незапамятных дней, О материнское сердце, Других ты слабей и сильней! Смелее других и пугливей, То мягче, чем воск, то алмаз. Всех прочих сердец терпеливей И беспокойней в сто раз. От радости ты молодеешь, Печаль тебя ранит, как нож. До смерти любить ты умеешь, До смерти надеждой живешь. О материнское сердце, Не помнишь ты зла, говорят. Куда от судьбы своей деться В ауле могла Хадижат? Любя, она дочку растила, Не смея ее баловать. Порой для науки бранила, Как всякая строгая мать. А если, бывало, невольно В сердцах она дочь ущипнет, То лишь для острастки, не больно: Мол, будешь умней наперед. Боялась и мужа, и бога, Адаты внушали ей страх. За это судить ее строго Решится ль рожденный в горах? Была б ее воля, едва ли Прислал бы к ним сватов Осман, Али это знал, но не знали Об этом в домах аульчан. Но страх обуял ее все же, Когда против воли отца И против адата — о, боже! — Пошла ее дочь до конца. Понятно, что было недолго Али разразиться грозой. Мол, нитка идет за иголкой, Козленок бежит за козой. «Не ты ль баловством распроклятым Испортила
* * *
Когда ей Курбан-письмоносец От дочери подал письмо, Казалось, луч солнца сквозь осень Проник прямо в сердце само. И нетерпеливо хозяйка Сказала, тепла не тая: «Прошу, бисмаллах, прочитай-ка, Что пишет мне дочка моя. Открой осторожно, любезный, Гляди, чтоб письмо не порвал…» Очками в оправе железной Свой нос почтальон оседлал. И весточку, строчку за строчкой, Три раза прочел он подряд. «Не чаяла встретиться с дочкой», — Сказала ему Хадижат. Открылась печная тут дверца, Веселый огонь запылал. Запахло и мясом и перцем, Готовился срочно хинкал. Мальчишка соседский, сноровкой Напомнив лихую стрелу, Казенную с белой головкой Бутылку доставил к столу. Заметил Курбан не без толка: «Дела подождут. Ничего». И, как на ягненка у волка, Глаза разгорелись его. За первою стопкой вторая. Спешить за столом не резон. Поел. И, усы вытирая, Сказал «благодарствую» он. О материнское сердце! Достаточно капли тепла, Чтоб сразу могло ты согреться — Душой Хадижат ожила. От счастья, теперь уж понятно, Не валится дело из рук. В платок завернув аккуратно, Письмо положила в сундук. Походкой она молодою, От счастья дыша горячо, Пошла к роднику за водою, Поставив кувшин на плечо. Бежали мальчишки с урока, Был слышен задиристый смех. Макушку вершины далекой Чалмой повязал уже снег. От дома родник недалече, Лишь улочку надо пройти. Приветливо люди при встрече Здоровались с нею в пути. Как будто она уезжала И вот возвратилась назад. Сойдя к роднику, увидала: С кувшином стоит Супойнат. Изодраны старые туфли, На теле не платье — тряпье. От слез ее веки припухли, Разбита губа у нее. Она, растерявшись сначала, Угрюмый потупила взгляд И, горько вздохнув, прошептала: «Умнее меня Асият. Скажу, Хадижат, без обмана, — Я день ото дня все сильней, Как стала женою Османа, Завидую дочке твоей. Нередко бываю я битой. Кулак его — слиток свинца. Кричать начинаю: «Молчи ты!» Молчу: «Что не блеешь, овца?» Встаю — еще прячется зорька, Ложусь — аульчане все спят». Супа тут заплакала горько, Склонившись к плечу Хадижат. А та ее голову нежно Прижала к себе, словно мать. Была Супойнат безутешна, Она причитала опять: «Все ругань одна да угрозы. На радость наложен запрет. В подушку текут мои слезы, И дела до них ему нет. Я хуже последней прислуги, Несчастнее всех аульчан…» И тут оглянулась в испуге: Сходил по ступеням Осман. Усмешкой оскалившись криво, Моментом довольный вполне, Башку задирая спесиво, Он крикнул со злобой жене: «Одна, оторвавшись от дела, Пошла за огнем, говорят, Да выскочить замуж успела, Пока возвращалась назад! А та, что сюда посылалась, Быть может, останется тут?» «Иду! Посудачила малость, На пять задержалась минут». «Ворона, влетевшая в чащу, Всю жизнь провела на суку. С подружкой вполне подходящей Ты здесь разгоняешь тоску. Привет, Хадижат! Рад поздравить: Худая — спроси у людей — Повсюду идет неспроста ведь Молва о кобыле твоей. Гордясь поведеньем нестрогим, Кубанку надев, твоя дочь К парням прижимается многим, На танцах кружась что ни ночь. И дом побелить свой ты, кстати, Без извести сможешь теперь. Вполне на лице ее хватит Для этого пудры, поверь». И бросил с усмешкою новой, Крутя заострившийся ус: «Легко в институтской столовой К свинине привили ей вкус». «Осман! — Хадижат обратилась С нескрытым презреньем к нему. — Растут, ты ответь мне на милость, Усы у тебя почему?» «Мужчина, как ус, — говорится, Вогнать меня трудно в тоску». «Зачем же мужчине тащиться Вослед за женой к роднику? Черны твои сплетни, как деготь, А сам ты — бочонок пустой. Не смей Асият мою трогать Змеиной своей клеветой! Не всякий тот муж, кого небо Одарит усищами в срок. Усата и кошка. Тебе бы Папаху сменить на платок». «Усов ты моих не касайся. До этого я не охоч. Ты лучше сказать постарайся: Засватал не я ль твою дочь?!» «Своей назовет, как находку, Невесту не тот из парней, Кто первым засватал красотку, А тот, кто женился на ней». «Вах, чучело дряхлое, ты ли Стоишь предо мной или нет?! Знать, джинны тебя подменили, Что мелешь на старости лет? Давно ли ты, ветхое тело, Питалось страданьями лишь. Подумай, не очень ли смело Со мною сейчас говоришь?!» Папаху свою на затылок Он сдвинул, дыша, как гроза. По руслам набухших прожилок Кровь бросилась злобно в глаза. Взбешен был Осман не на шутку, Как будто хватил белены, И не подчинялись рассудку Слова его в брызгах слюны. Кричал он осипшим фальцетом, Грозил и ругался всерьез: «Еще пожалеешь об этом! Еще ты ослепнешь от слез!» На драку его подмывало, И был он поэтому рад, Что тут же с кувшином стояла, От страха дрожа, Супойнат. Иного иль слово, иль случай Рассердит в родной стороне, И, в саклю вернувшись, как туча, Он злобу сорвет на жене. Так глупый мочехец отару Дубасит, когда он сердит, А всадник коню дает жару, Хоть конь его птицей летит. Бываю на них я похожим: Коль дело идет не на лад, Спешу обвинить тебя тоже, Родная моя Патимат… Вспотело Османово темя, И, словно мочехец овцу, Супу, что молчала все время, Ударил Осман по лицу. Жену, как мужчина, законно Могу, мол, ударить со зла. «Бандит!» Хадижат, возмущенно В глаза ему плюнув, ушла. Супа убежала, заплакав; «Терпела я. Хватит с меня!» Осман был похож на собаку, Схватившую мяса с огня. Он думал со злостью: «Ну, ладно, Плевок возвращу я назад!» Дыша тяжело и надсадно, Вернулась домой Хадижат. И выпила кружку студеной Воды родниковой до дна. И, будто ашуг вдохновленный, К письму приступила она. Как чуду, в горах Дагестана Я сам удивлялся не раз, Что тысячи строк безымянных Сложили горянки у нас. Их песни живут, словно злато, В них каждое чувство остро. Услышав их, я виновато Свое отстраняю перо. К закату в стихах сочинила Письмо своей дочери мать. Подругу ее пригласила И стала его диктовать. * * *
«На душе и тень, и свет, Словно с двух сторон горы. Строчки твоего письма — Что волшебные дары. Мне от этих строчек вдруг Показалось, что досель Я твою, забыв про сон, Все качаю колыбель. Показалось, что домой Ты из школы без пальто Мчишься, звонко щебеча, Словно ласточка в гнездо. Белым дням вела я счет С той поры, как ты ушла: Четки белые мои Много раз перебрала. И ночам вела я счет С той поры, как ты ушла: Четки черные мои Много раз перебрала. Заглядевшись на звезду, Что роняла яркий свет, Снова думала: «А ты Видишь ли ее иль нет?» Я косулю на скале, Недоступную для пуль, Часто вижу. Может, ты Родом тоже из косуль? Узнавала о тебе Я от камушков речных: В час гаданья пред собой Я раскладывала их. Стукнет ставней ветерок, Всполошусь я: это ты! Кто ни ступит на порог, Всполошусь я: это ты! Вай, как вздрогнула, когда Замело тропу снежком! Ведь ушла — забыть ли мне! Ты из дому босиком! И от этого теперь Я совсем ночей не сплю. Завтра утром я тебе Вещи теплые пошлю. Ты здоровье береги. По ночам, моя краса, Глаз над книжкой не слепи — Не казенные глаза. Осторожней быть прошу Я тебя не без причин: Говорят, в Махачкале Табуны автомашин. Для меня, не для тебя Близится молитвы час. Чтоб аллах хранил тебя, Совершить спешу намаз!» * * *
Ту зиму забудешь едва ли, Была она злее врага. Отары совсем отощали, И толстыми стали снега. Осталась трава под снегами, А снег неприступен почти. Голодные овцы губами Старались его разгрести. Но снегом колючим и твердым Лишь ранили губы они И падали, вытянув морды. О, сколько их пало в те дни! Как мог, укрывал от метели Ягнят на кутане Али. От стужи усы побелели И слезы к щекам приросли. Зима своим саваном белым Покрыла кутаны. Беда! И ночью, и днем то и дело Гудели о том провода. Недобрая весть торопилась Быстрей, чем на крыльях совы. Как снег, на аулы свалилась, Домчалась
до самой Москвы. Хлестала пурга по кошарам, Мороз раскалялся все злей. Беда! И на помощь отарам Направились сотни людей. Кубанское сено грузили В составы, которым даны «Зеленые улицы» были Железным приказом страны. Сквозь темень на каждом кутане Костры полыхали в ночи, И сеном груженные сани Тянули туда тягачи. Погода — не выдумать хуже, Но словно противнику в тыл, Над полчищем воющей стужи Во мгле самолет уходил. И сбрасывал вновь над кутаном Он сено в какой уже раз. Как в прошлой войне партизанам Заброшенный боеприпас. Трудились, как было ни круто, Среди леденеющей мглы Студенты сельхозинститута Из города Махачкалы. Хочу, чтоб о подвиге этом Вы, люди, забыть не могли… В степи перед самым рассветом Юсуп повстречался с Али. Студент с уваженьем безмерным, Хоть сам заслужил он почет, Сказал, поздоровавшись первым, Что дочка поклон ему шлет. И что Хадижат, мол, здорова, Как Асе писала о том. Насупивший брови, сурово Али его слушал. Потом Ответил печально и глухо, Что дочери нет у него. А если ей пишет старуха, То он не прощает того. И с нею — сама виновата! — Отныне не связан судьбой… И палкой, согласно адату, Он воздух рассек над собой. (Адат развенчанья нетруден. Лишь палкой взмахнуть вы должны И трижды промолвить при людях: «Свожу с себя имя жены!») Случается, после развода Муж кличет обратно жену. Я знаю, что был у народа Закон посложней в старину. Жену возвратить свою снова Муж право имел, но она Стать прежде женою другого Была, хоть на сутки, должна. И службу иной специально Для этого нес без забот. Одну отпускал моментально, Другую — держал целый год. * * *
Звонок телефонный раздался, Чуть дверь приоткрылась, скрипя, И сторож в дверях показался: «Алиева Ася, тебя!» Взяла она трубку проворно, И голос того, кто был люб, Донесся из трубки из черной: «Юсуп? Ты откуда, Юсуп?» «Вернулся с кутана. Ты рада?» «Как будто не чувствуешь сам!» «Сегодня тебя у горсада К семи ожидаю часам. Твое я исполнил желанье: Пойдем мы смотреть «Айгази». «Спасибо». — «Чур, без опозданья». «Приду! Прибегу! Не проси! Но сам опоздать стерегись ты!» «И сто не задержат преград! С тобой мое сердце и мысли». «До вечера!» — «Жду, Асият!» И сразу две трубки покорных Уселись на двух рычагах, Как будто две курицы черных На жердочках в разных местах… Отглажены брюки что надо, Подстрижен Юсуп и побрит. Он, как часовой, у горсада Минут уже сорок стоит. Стоит в ожиданье любимой (Всех юношей это судьба). Машины проносятся мимо, А время ползет, как арба. Волнуясь, Юсуп в нетерпенье (Быстрей, может, время пройдет) Все до одного объявленья Прочел на доске у ворот. Потом комсомольской газеты Он две просмотрел полосы. «Ах, где же ты, милая, где ты?» И снова взглянул на часы. «Нельзя же так, честное слово, Она бессердечна совсем! Сейчас уже четверть восьмого, А мы ведь условились в семь. В театр теперь опоздали. Ах, что ж не идет Асият?» И начал, насупясь, в печали Ходить то вперед, то назад. И горько ему, и обидно. Что делать? Грусти не грусти, По-прежнему Аси не видно, Хоть восемь уже без пяти. Рассыпались в небе монеты. Свет желтый мерцал на столбе. Направился, бросив билеты, Юсуп в общежитье к себе. * * *
Читатель, тревогой томимый, Ты хочешь узнать, почему Юсуп не дождался любимой? Что с ней? Охладела к нему? А может, помучить решила? О нет, дорогой мой, она На это свиданье спешила, Любви несказанной полна. Спешила, забыв про зачеты, А в городе, злом обуян, Ее уже с прошлой субботы Выслеживать начал Осман. Вечерние у института Теперь коротал он часы. «Еще я мужчина как будто, Еще не облезли усы. Нет, я их ношу не для виду. И пусть мне не видеть добра, Коль я не взыщу за обиду, Пора это сделать! Пора! Старухе, что дерзкою стала, Плевок я верну. Ничего!» Из-за голенища торчала Ножа рукоять у него. Втянув в худощавые плечи Башку, как испуганный кот, Готовый прождать целый вечер, Осман вдруг увидел: идет! Идет Асият торопливо, Белеет пуховый платок. Идет, улыбаясь счастливо, Скрипит под ногами снежок. Безлюдно вокруг, но нежданно Возник, как из тьмы, человек. Тяжел был кулак у Османа, И рухнула Ася на снег. В лице у нее ни кровинки. Лежит, и, склонившись над ней, Осман рукояткою финки Ударил ее меж бровей. Отрезал ей косу тугую И платье порвал на груди. «Теперь на тебя, на такую, Никто не польстится, поди!» И бросился тут же проворно Бежать, не теряя минут. Но крепкая чья-то за горло Схватила рука его тут. * * *
Машина, сигналя протяжно, Летит из больничных дверей. Где были вы, люди? Мне страшно. Скорее, водитель, скорей! Такого лихого шофера В столице сейчас не найдешь. Ты выжал, что мог, из мотора, Ты «скорую помощь» ведешь. И темень прорезали фары. Сюда! Асият моя тут! И вижу я, как санитары Ее на носилки кладут. Захлопнулись белые дверцы, След рубчатый лег на снегу. Я, словно с простреленным сердцем, За белой машиной бегу. И вот предо мною больница. Наверх не пускают, хоть плачь. «Ну как там дела, фельдшерица?» «Приехал профессор Булач…» О бог милосердный науки, Свершал ты не раз чудеса. Ужель не спасут твои руки Алиевой Аси глаза? Должна она жить, и учиться, И чувствовать счастье свое. Из пединститута в больницу Примчались подружки ее. Внизу, возле лестницы самой, Шепнула одна из девчат: «Я думаю, что телеграммой Мы вызвать должны Хадижат». Кружился вокруг чуть заметный Снежок. А в театре как раз Достичь своей цели заветной Спешил Айгази в этот час. Запел он: «О, выгляни, пери, О, брось из окошка хоть взгляд!» Зал полон. И только в партере Два кресла свободных стоят. * * *
Лицо Хадижат как из мела: «О, горе мне! Ранена дочь!» Сбежались соседи, чтоб делом Иль добрым советом помочь. «Не плачь. Перемелется горе. Даст бог ей здоровья опять». «Я верю, что будем мы вскоре На Асиной свадьбе плясать». «Самой тебе дочку не худо Проведать. Она тебя ждет». «В Хунзах отправляйся, оттуда Доставит тебя самолет». Пятнадцать минут до отлета, И нет уже мест, говорят. Но, к счастью, отзывчивый кто-то Билет уступил Хадижат. Нагрелся мотор от работы, Летит самолет, а внизу Аулы похожи на соты, На ленту похожа Койсу. И зяби чернеют в долине, Хоть снег не сошел еще с гор. Летит самолет. И в кабине Два горца затеяли спор. Но в небе словесную схватку Закончить они не смогли: Пошел самолет на посадку, Коснулись колеса земли. * * *
«Девчонки, идем». — «А не рано?» «Нет, если идти, то пора». Назначено дело Османа Сегодня на десять утра. Порядочно в зале народа. Студенты. Ишь, сколько их тут! Вот кто-то у самого входа Отрывисто крикнул: «Ведут!» Заложены за спину руки. И слева и справа конвой. Осман, озираясь в испуге, С поникшей вошел головой. Введен за свое преступленье Держать он ответ в этот зал. И, стоя, ему обвиненье Народный судья зачитал. Подружке Ажай прошептала, К ее наклонившись кудрям: «Судью как зовут, не слыхала?» «Гусейнова это Марьям!» Трудна у защиты тропинка. Всем ясно: Осман виноват. Лежит на столе его финка, А рядом коса Асият. И ставит с расчетом прицельным Вопросы Осману в упор, За столиком сидя отдельным, Крутой, как закон, прокурор. Слов сказано будет немало, И знаю одно наперед: Из этого строгого зала Осман под конвоем уйдет. * * *
Согретый весеннею лаской, Мир сбросил свой снежный наряд. И, с белой расставшись повязкой, Открыла глаза Асият. Свет хлынул в спасенные очи. И не огорчает пусть вас, Что схожа с мальчишеской очень Прическа у Аси сейчас. Она и такая, поверьте, Мила мне во веки веков. А в небе, как в синем конверте, Белеют листки облаков. И, пахаря добрая птица, На пашню торопится грач. Прощай, расстаемся, больница! Спасибо вам, доктор Булач! В ресницах моей героини Я вижу улыбку опять. За это родной медицине Я руки готов целовать. Все улицы в солнечных вершах, И радости Ася полна. Под ручку Юсуп ее держит, И под руку маму — она. Еще Асият не окрепла, Еще, как снежинка, бледна. «Отец мой, я чуть не ослепла, — Подумала горько она. — Я верю, что там, на вершине, Где тучку ласкает утес, Откроет глаза тебе ныне Удар, что Осман мне нанес». Бегут ей навстречу подружки. Ах, что за девчонки! (В честь их Студенты не раз еще кружки Нальют в общежитьях мужских.) Широкой дорожкой горсада Идет Асият напрямик, И с девушки грустного взгляда Не сводит какой-то старик. Он думает: «Будь помоложе Я в жизни десятков на пять, Студенту счастливому тоже Я мог бы соперником стать». А море волною хрустальной Бьет в берег. Какой-то чудак Сезон открывает купальный: Подвыпил, наверно, земляк. Как будто у станции поезд, Что так задержался в пути, Подходит к концу моя повесть. О строгий мой критик, прости! В ней, может, не каждая строчка Удачна была и важна, Но знай, что и кадия дочка Бывает порою грешна.
Поделиться с друзьями: