Госпиталь. Per Aspera

Вижу дату: Второе ноября. Значит, все же, осень. Ценные сведения, спору нет, правда, пока не ясно, зачем мне это.

Нажав кнопку быстрого набора машинально, даже не задумываясь, как это сделать, вызываю список последних звонков. Имена абонентов, набранные латинскими буквами, ничего конкретного мне не говорят: Zhenya, Baldya, Koozya, Vitek… кто скрывается за ними, загадка.

Я останавливаюсь на слове Mutter…

О, Mutter — это мать, по-немецки.

Мама, значит…

А может, я немец?

Предположение вызывает кривую, но все же ухмылочку. Хорошо, что я пока не разучился улыбаться. Уже нечто…

Остановившись на последней записи, жму клавишу с изображением поднятой трубки. Жадно прижимаю телефон к уху. Сердце бьется гулко, в обжигающей тишине гремит, как набат. Судорожно соображаю, что буду делать, если голос на противоположном конце линии окажется незнакомым. До сих пор я вспоминал вещи, как только они попадались мне на глаза. Что же до голосов?.. В любом случае, этот будет первым, который я услышу после пробуждения.

Она меня узнает. Не важно, что я буду говорить — она все равно меня узнает, — это — главное…

Мысль немного успокаивает, я закрываю глаза, смахиваю пот со лба. Автоматически.

Блин, я здесь один, как долбанный Робинзон Крузо. Так герой Даниеля Дефо хотя бы имел представление, где находится. Может, и не знал долготы и широты, на которых лежал его необитаемый остров, но, хотя бы понимал, что сидит на чертовом атолле посреди Мирового океана. Хоть какая-то ясность…

Я не могу похвастать подобной осведомленностью. Больница, пленником которой я стал столь неожиданно, предложила мне слишком много вопросов. Ответов у меня нет. И дело не только в амнезии. А точнее, совсем не в ней.

Пока перевариваю это, в помещении у лифта становится гораздо темнее. До меня не сразу доходит: экран мобильного погас. Значит, соединения нет. Подношу трубку к глазам, ладонь вспотела и слегка дрожит, словно Samsung весит не сотню грамм, а как хорошая гиря. Над цифрами, обозначающими время, мерцает надпись:

ПОИСК СЕТИ…

— Черт!

— Орт, орт, орт… — поддерживают мое негодование стены.

Как только эхо замирает, здание обволакивает тишина. Экран мобильного снова меркнет, оставляя меня один на один с Госпиталем, быстро проваливающимся в сумерки.

Прячу мобильный в карман, ощущая себя ребенком, забытым родителями в трамвае, который уехал в депо.

В принципе, ничего экстраординарного не произошло, во всяком случае, мое положение не ухудшилось. И, тем не менее, я чувствую себя раздавленным.

Облом.

Слабо сказано, парень.

Так. Самое время со стационарного звонить в ноль-два.

В голове откуда-то появляется стихотворение, декламирующий печатает слово за словом, копируя манеру Владимира Маяковского: Пусть помнит каждый гражданин, пожарный номер…

— Да, знаю, знаю! — с раздражением восклицаю я. — Ноль-Один, ежу известно.

И, что им сказать?

Да что угодно, лишь бы услышали…

Скажи им, что они полные болваны. Быстрее приедут.

Я мог не терзаться этим внутренним диалогом, — гудка нет, телефон на стене мертв, как и лифты. Мне следовало догадаться. Здесь, наверное, вообще ничего не работает.

Бросаю трубку, она с глухим треском бьется о стену, начинает раскачиваться, будто маятник на упругом металлизированном шнуре.

Интересно, смогу ли я на нем удавиться, когда наступит время?

Пару мгновений наблюдаю за ее движением, затем, вздохнув, возвращаю трубку на место.

Ладно. Пошли вниз.

Открываю дверь на лестницу, к моему облегчению — она подается без труда.

Не хватало еще быть запертым на этом этаже.

Подхожу к краю, с опаской наклоняюсь через перила.

Подо мной гулкий, скудно освещенный колодец, каре из широких лестничных пролетов, уходящих вдаль. Грот, на дне которого не плещется вода, впрочем, самого дна не разглядеть, темно, словно там разлили цистерну с черными чернилами, тушью или нефтью. Хочу крикнуть «Эй!», но слова застревают в глотке. Почему-то вопить здесь, на лестнице, я не решаюсь. Будто опасаюсь пробудить нечто… плохое.

Брось, — успокаиваю себя, — лестница как лестница, обыкновенная, как в сотнях других старых больниц.

Мгновение стою, напрягая уши, но слышу только свое дыхание и гул пульса в ушах.

Ладно, надо идти.

Начинаю спуск, держась за поручень, отшлифованный бесчисленными прикосновениями тысяч ладоней на протяжении долгих лет. Полированная поверхность кажется теплой, словно каким-то чудом сохранила их тепло.

Медленно спускаюсь по лестнице, машинально отсчитывая ступени. Они скорее истертые, нежели выщербленные, напоминают старые точильные камни для ножей.

Через минуту оказываюсь этажом ниже, на площадке, которая представляет собой точную копию площадки на моем этаже.

Поразительно, как быстро я начал считать его «моим». Какой «мой», чур меня!

Делаю шаг к двери и, с легким недоумением, ловлю себя на том, что не в силах разжать пальцы, сомкнутые на деревянном поручне. Будто он стал моей путеводной нитью, отпустив которую, я утрачу контакт с реальностью.

Опускаю голову, у меня вырывается то ли смешок, то ли хрип, сложно разобрать. Смотрю на каменный пол, вглядываясь в мелкие трещинки, потертости, остатки узора.

Такого не бывает во сне. Это настоящий пол. И это — просто больница. Возьми себя в руки… ну же… хватит мандражировать.

Минуту или две стою, не двигаясь, с опущенной головой, успокаиваю натянутые до предела нервы.

Затем отрываю ладонь от поручня. Процесс напоминает расстыковку в открытом Космосе, или я не знаю, что еще. Подхожу к двери на негнущихся ногах, тяну массивную ручку на себя. Она не поддается. Наверное, этого тоже следовало ожидать. Возвращаюсь к перилам, продолжаю погружение, иду вниз.