Господь
Шрифт:
Наш религиозный индивидуализм мог бы побудить нас сказать «нет». Человек в отдельности обратился бы к Господу, во Христе он был бы непосредственно связан с Отцом, ничто не стояло бы между душою и Богом, открывающимся во Христе. Но это не так. Мы помним «первую и наибольшую заповедь» (Мф 22.37-39). Она требует от христианина любить Бога всеми своими силами, а ближнего своего - как самого себя. Оба требования составляют единое целое. Невозможно любить Бога и не любить ближнего. Любовь - это один сплошной поток, идущий от Бога ко мне, от меня к ближнему, от ближнего к Богу. Это уже не индивидуализм, а живая связь - и не только с близким мне отдельным человеком: поток должен течь ко всем. Иисус увещевает однажды отказаться от властолюбия: никто не должен называться отцом или учителем - один у вас Отец, Тот, Который на небе, один у вас учитель, Христос, а вы - братья (Мф 23.8-12). Здесь говорится о христианском «мы». Верующие должны быть объединены в братской общине. Это - Божья семья, в которой все - братья и сестры
Все это - уже Церковь. Иоанн, так глубоко осознающий внутреннее единство христианского существования, в своем Послании говорит об этой жизненной общности словами, целиком исходящими из духа Христова.
Достаточно ли этого? Того, чтобы отдельные люди были повсюду связаны во Христе с Отцом, а между собою - святым братством? Является ли Божья семья пределом? Мы уже неоднократно видели, что те, к кому обращается Иисус, - это и не отдельные люди, и не человечество вообще, а определенная историческая реальность, избранный народ, со всем, что с ним связано: избранничеством, следованием, верностью и отпадением. Этот народ должен сказать свое слово. Решение должно положить начало новому искупленному существованию. То, что тогда объединится в вере, вновь станет «народом». Уже не прежним, каким создала его природа, - новый союз должен существовать в духе, - но все же фактором истории. Таким образом, в духе вновь выступает народ, «Новый Израиль», о котором говорит Послание к Галатам (4.21-26), «царственное священство, народ святый», согласно Первому Посланию Петра (2.9).
Это - опять Церковь: историческая реальность со своей судьбой и ответственностью, что диктует Божьей семье необходимость нового решения. Эта Церковь призвана быть в истории, излучать свою силу, вовлекать в себя, преобразовывать. Слагаясь из представителей самых разных народов, новый народ должен был бы возникнуть от Духа, но все же быть народом, а не множеством отдельных людей и не неопределенным человечеством. Народом, возникающим из вековой истории, из призвания, следования, судьбы -и в свою очередь выступающим как носитель истории Царства Божия в мире. Под конец все множество людей и Новый Народ должны были бы слиться воедино, и как каждая истинная, природная народность должна была бы получить свое исполнение в народе, исшедшем от Духа, так и все человечество должно было бы быть упразднено и воплощено в искупленной общности людей. Но замысел Церкви шире, он охватывает не только человечество: заложенное в ней творческое начало должно объять все мироздание и преобразовать его. Послания апостола Павла к Римлянам, Ефе-сянам и Колоссянам говорят об этой тайне. «Церковью» было бы измененное человечество в измененном мире - рожденное от Духа Новое Творение.
Но не в бесформенном виде, не как результат энтузиазма. Двух мнений быть не может: во всем этом были апостольский сан и посланничество, власть и послушание, различие служении, таинство и участие, -иначе говоря, это было упорядоченное целое и тем самым воистину Церковь. Это было высказано уже тогда, когда Апостолы посылались на проповедь, т.е. еще до того главного решения. Об этом говорит и Павел, упоминая о множественности членов в одном теле, о многих дарах в одном Духе, о разнообразии проявлений органического единства (см. в особенности 1 Кор 12.14).
Это та же мысль, которая появляется в притче о единой виноградной лозе и многих гроздях (Ин 15.1-8). Не следует также забывать и того образа - Нового Иерусалима, который появляется в пророчестве о мессианском Царстве (Ис 65.17). Непосредственно под этим понимается действительный город, но затем он превращается в нечто более высокое - в святой город Мессии. В Послании к Галатам Павел также говорит о нем, о горнем Иерусалиме, который свободен в вере и благодати и в свободе рождает своих детей, тогда как старый Иерусалим пребывал в несвободе плоти (Гал 4.21-26). В Апокалипсисе же этот образ становится сияющим. Здесь Иерусалим - небесный город, единство святого человечества (21.9-27). Здесь Церковь вновь выступает как упорядоченная община, как осмысленно устроенная общая жизнь, как властная над историей сила. Это понятие становится предельно проникновенным.
Церковь же, какой мы ее знаем теперь, - такова ли она, какой была бы при открытом пришествии Царства Божия?
Церковь должна была быть - Иисус не хотел индивидуалистической веры. Но конечно, это должна была быть Церковь доверия, свободы и любви. Это не означает «духовной Церкви», которая не была бы телом, которая не могла бы действительно войти в историю. Всегда существовали бы иерархия и порядок, служение и различия в полномочиях, ведущие и ведомые, священство и миряне, авторитетное учение и послушное принятие, - но в свободе, доверии и любви. Однако затем произошло второе грехопадение, бунт против Сына Божия, и вследствие этого Церкви грозит опасность неправильной трактовки святого порядка как «закона» и злоупотребления им.
Что же такое Церковь сегодня?
Полнота благодати, действующей в истории. Тайна единства, в которую Бог через Христа вовлекает творение. Семья детей Божиих. Начало нового,
святого народа. Основание святого города, который некогда станет явным... Но вместе с тем в ней присутствует опасность несвободы, «закона». Говоря о Церкви, мы не должны делать вид, будто бы нет ничего плохого в том, что Христос был отвергнут и пострадал. Это плохо. Искупление должно было произойти не так. Произошло оно так по вине людей, и последствия этого ощутимы в христианском существовании. У нас нет ни той Церкви, которая могла бы возникнуть тогда, ни той, которая некогда будет. У нас есть Церковь, несущая на себе следы того трагического решения.Тем не менее она остается тайной Нового Творения. Она - мать, все время рождающая небесную жизнь. Между ней и Христом царит бесконечная мистерия любви. Она Его невеста. Там, где Павел говорит о тайне христианского брака (Еф 5.32), он трактует ее как часть всеобъемлющей тайны — между Христом и Церковью. Правда, об этом нельзя говорить легкомысленно, ибо это действительно «трудно постигнуть», и брак становится в этой тайне не более понятным, но еще более загадочным. Церковь есть святой народ человеческий - семья Божиих детей, собранная вокруг первородного Брата, - святой город, конечное откровение которого описывает Апокалипсис. И как сияет мистерия предельной красоты и любви, когда вдруг из блистающего горнего града является Невеста, нисходящая навстречу Жениху!...
Все это есть. А вместе с тем есть и жестокости, и недостатки, и злоупотребления. Мы же можем лишь принимать все в целом. Церковь есть тайна веры, и переживать ее можно только в любви.
5. «Моисей и Илия»
Читая сообщения синоптиков о преображении Господнем - см. третью главу этой части, - все обычно обращают внимание только на то, что происходит с Христом, и на связь этого с Его Воскресением. Поэтому часто забывают спросить, что же означает появление двух мужей, которые с Ним беседуют. Известно, что это - «Моисей и Илия», законодатель Ветхого Завета и тот из пророков, о котором третья Книга Царств повествует, что он был «восхищен» под конец своей жизни, из чего поздняя иудейская апокалиптика вывела его предполагаемое возвращение перед пришествием Мессии. Но по-видимому, есть особый смысл в том, что появляются именно эти фигуры ветхозаветной истории. Почему Моисей, а не Авраам? Почему Илия, а не Исаия или еще кто-нибудь из пророков?
Да, почему не Авраам, не эта мощная личность, с которого только и начинается по-настоящему вера среди людей? Авраам был состоятельным, бездетным человеком, жившим в почете в своей стране. И вот его отозвал оттуда Бог. В своем преклонном возрасте он должен был стать отцом целого народа, началом знаменательной истории. Для этого он должен был оставить свою прежнюю жизнь и последовать призыву Божию. Дело это было нелегким - не столько переселение, так как в те времена странствия вошли в привычку, сколько уход из послушания Богу, в доверии к немыслимому обетованию. Повиновение призванного было величественно. Величественно было его твердое стояние в вере, когда в течение целой четверти столетия обетование так и оставалось пока обетованием, а Аврааму было уже около ста лет. После того как исполнение пришло и сын родился, непостижимо величественным был путь глубокого старца на гору Мориа, где он должен был принести в жертву своего сына (Быт 22), сохраняя при этом веру, что из его семени произойдет целый народ. Так Авраам становится отцом всех верующих (Рим4.11). Вокруг него живет бесконечная надежда. Необозримое обетование открывается перед ним. Пусть он выйдет в месо-потамскую ночь - сказал ему Бог - и посмотрит на звезды: исполнение, которое принесет будущее, будет велико, как число звезд на небе. Так велик этот человек в глазах Бога. Но не он послан беседовать с Иисусом в то время, когда народ, происшедший из семени праотца, ответил отказом на Его призыв. Возможно, что если бы это событие произошло во времена Нагорной проповеди, то Авраам мог бы прийти, -тогда, когда великая возможность обетовании еще оставалась открытой. Но теперь - теперь приходит Моисей. Что можно сказать о нем?
Моисей также был призван, после того как он, любимец двора, бежал, убив египтянина. На горе Хори-ве Бог призвал его и послал вывести народ Божий из Египта (Исх 3). Моисей противился; он, очевидно, предчувствовал, что его ожидает. Вокруг Авраама были бесконечный простор и божественная возможность - на плечи же Моисея легла ужасная тяжесть. Ведь он с трудом владел своим языком, слова не повиновались ему. Народ Авраама уже существовал, многочисленный и сильный, но порабощенный, и Моисей должен был вывести его на свободу. Это означало не только вырвать его у великой египетской державы. Ведь с ним был Бог - и если бы народ действительно желал стать свободным, то кто мог бы этому помешать? Но он этого, в сущности, не желал. Поэтому освободить его - значило вырвать это человеческое множество из тупости обеспеченной жизни. Конечно, люди взывали к Богу, моля Его об освобождении, но свою просьбу они сочли бы исполненной, если бы принудительный труд стал более легким и условия их жизни улучшились. А теперь они должны были, оставив все, к чему привыкли за сотни лет, идти в пустыню, навстречу неизвестной судьбе, требовавшей смелости и дерзания. Дать им внутреннюю свободу для этого, принудить к этому ожесточившийся народ и глухие сердца - и была задача Моисея.