Господь
Шрифт:
Наше чувство противится этому требованию веры. Если же этого не происходит, то мы вправе не доверять себе и спросить себя, не воспринимаем ли мы это повествование в какой-то мере как легенду. То, что здесь утверждается, неслыханно, и надо думать, что непосредственные ощущения всегда этому противились. Не случайно многие поверили официальному сообщению, исходившему от тогдашних властей, -что ученики, когда стража спала, пришли и украли мертвое тело (см. Мф 28.11-15).
И действительно, все время делались попытки изъять Воскресение из подлинной картины жизни Господа. Происходило это разными способами, причем часто и уже в ранние времена - в грубой форме: утверждалось, что приверженцы Господа подстроили какой-то обман, характеризуемый как более или менее «благочестивый», в зависимости от настроения толкователя. Основой для утверждений такого рода послужило упомянутое нами официальное сообщение.
Серьезнее два других объяснения, относящихся к новому времени. Согласно первому из них, ученики Иисуса были целиком сосредоточены на вере в Его мессианство. Чем тревожнее становилось положение, тем больше усилий требовалось для поддержания этой веры. И в последнее мгновение они, в порыве отчаяния, еще надеялись на великое мессианское преодоление, сокрушение врага.
Другое объяснение исходит из жизни общины. Согласно ему, юное христианское общество, окруженное чужими и врагами, ощущало потребность в таком духовном содержании, которое, консолидируя его, отделяло бы его вместе с тем от враждебного мира, — потребность в Божественном образе и в событии, становящемся основой спасения. И подобно тому как у других религиозных объединений были культовые образы, мифологическая судьба которых переживалась и усваивалась в священнодействиях, так и здесь возник образ сверхземного существа, священная судьба которого стала содержанием культа и мерилом существования общин: Христа Господа... Из таких душевно-религиозных переживаний сложился образ Йвриста, означающий нечто совсем иное, чем Иисус Назарянин. Тот был человеком - великим творческим гением религии, жившим и умершим, как и все йюди, с той только разницей, что Его смерти была присуща совершенно особая глубина. Только пасхальная мистерия сделала из Него Господа Христа - жившего в мощи Духа и в Нем могучего, преображенного Господа веры, грядущего Судию мира. Но между обоими нет единства, если только эту несомненную истину не маскируют утверждением, что единство «видит Вера», а это означает, что оно существует только в чувствах и переживаниях отдельного человека.
На это можно многое возразить. В Священном Писании нет никаких указаний на то, что апостолы ожидали Воскресения в каком бы то ни было смысле, -напротив, они долго не могли поверить в это и их убедил только факт... Однако на это можно в свою оче-реде возразить, что сущность подобных религиозных иллюзий и видений в том и состоит, что сознание, очевидно, противится им и что это сопротивление должно быть преодолено, хоть они и появляются из области подсознания, - или, вернее, именно поэтому. Возможно, это так, но тогда они должны по своей форме соответствовать общей душевной и духовной жизни переживающего. Образ же Бога, ставшего человеком и трансформировавшего Свою телесность в потустороннее состояние, был абсолютно чужд иудейскому мышлению. Никогда подсознание галилейских рыбаков не могло бы преодолеть подавленность посредством такого образа...
И наконец, - вернее, прежде всего - следовало бы отметить, что такой результат религиозного потрясения мог бы, по всей вероятности, выдаваться за истинное происшествие в течение нескольких лет, характеризующихся какими-то потрясениями или духовным упадком, но никогда из иллюзии не могла бы вырасти такая объемлющая мир сила, как христианство, нерасторжимо связанная с верой в Воскресение Иисуса. Надо быть слепым, чтобы утверждать противоположное! Но наука, приписывающая себе особую проницательность, довольно часто бывает слепой - именно там и тогда, где и когда молчаливая воля повелевает ей не видеть... Но все это - еще не главное, и говорили мы об этом только для того, чтобы расчистить путь для самого важного.
Павел, не переживший кризиса других апостолов, выражает это самое важное следующими словами:
«Если Христос не воскрес, то вера ваша тщетна... (тогда) мы несчастнее всех человеков» (1 Кор 15. IP- 19). А это означает: на Воскресении Иисуса из мертвых зиждется христианская вера, и без него она рушится. Оно - не второстепенный аспект этой веры и не ее мифологическое развитие, вызванное историческими причинами и не имеющее отношения к ее сущности, - но самое ее сердце.
Это утверждение Апостола побуждает нас обратиться к Самому Иисусу: а что думал об этом Он Сам? Иисус неоднократно, и в частности трижды при последнем посещении Иерусалима, говорил о Своей смерти, и каждый раз Он добавлял, что воскреснет. В этих изречениях сконцентрировано нечто важное для Него, а именно - Его своеобразное отношение к смерти. Как мы говорили выше, той смерти, которой подвластны мы, Он не знает. Знает Он только ту смерть, за которой следует воскресение, притом немедленное, происходящее во плоти и во времени.
– Мы стоим теперь перед наивысшей, но вместе с тем и самой трудной задачей христианского мышления: понять существование Господа. В совместном переживании благодатного общения, в вере и следовании за Ним это доступно и самому простому человеку. Но здесь мы имеем в виду понимание посредством сознательного мышления, ибо и оно ведь призвано служить Христу, что, впрочем, предполагает его готовность «креститься» и стать христианином. Эта задача - понять живого Христа, истолковать Его самосознание - Чрезвычайно трудна. Две опасности угрожают нам здесь: исходить из реальной человеческой психологии, пожертвовав при этом тем, что находится вне ее, или исходить из догмы и признавать сверхчеловеческое, при том, что оно остается незримым. Сути можно достичь лишь в том случае, если удастся войти в соприкосновение с живым образом Господа, видя не Только Его неизменную человечность, но и то, как прорывается сквозь нее что-то, что есть не только величие гения или религиозный опыт, но - Сам пресвятой Бог.
Иисус относится к миру иначе, чем мы. И к людям - иначе, чем простой человек. И к Богу - иначе, чем верующий. И к Своему собственному существованию, к жизни и смерти - иначе, чем мы все. В этом уже заложено воскресение.
Мы стоим здесь перед альтернативой, доходящей до самой глубины естества. Если принимать за точку отсчета самих себя - наше человеческое бытие, окружающий мир, законы, по которым развиваются мышление и чувства, - и, исходя из этого, судить об Иисусе Христе, то веру в воскресение следует считать результатом определенных религиозных потрясений периода возникновения общины, то есть заблуждением.
В этом случае последовательность диктовала бы необходимость отказаться от этой веры вместе с ее предпосылками и выводами и постараться выработать «чистое христианство». Правда, оно едва ли выйдет за пределы показной этики и благочестия... Или же нам станет ясно, для того чтобы понять Христа, нужна вера. Мы поймем, что Он пришел не для того, чтобы принести новые познания и новый опыт, которые помогут нам жить в этом мире, но для того, чтобы освободить нас от его власти. Мы услышим Его призыв и подчинимся Ему. Мы подойдем к Христу с мерками, взятыми у Него Самого. Мы будем готовы понять, что Он не привносит новых сил в старый мир, чтобы тот мог идти прежним путем, но с Него, напротив, начинается новое существование. Мы совершим тот внутренний поворот, который именуется «верой» и после которого уже не размышляют о Христе, исходя из законов мира, но исходя из Христа, размышляют обо всем остальном. Тогда мы уже не скажем: в мире не бывает так, чтобы умерший ожил, а значит, весть о воскресении - миф, но скажем: Христос воскрес, следовательно, воскресение возможно, и Его Воскресение составляет основу истинного мира.Через Воскресение открывается то, что с самого начала содержалось в живом существе Иисуса, Сына Человеческого и Сына Божия. Когда мы задумываемся над собственным существованием, оно представляется нам движением, начинающимся во мраке, густота которого зависит от нашей памяти. Затем прямая восходит, достигает вершины и клонится вниз, чтобы наконец оборваться - через долгий срок или преждевременно. Эта дуга моего существования начинается с рождения и кончается смертью. Перед нею лежит мрак, в который мы изумленно вглядываемся, пытаясь понять, как стало возможным начало. За нею же опять царит мрак, хоть мы и ощущаем неопределенное чувство надежды...
У Иисуса Христа это не так. Дуга Его существования не начинается с рождения, а уходит за его пределы - в вечность: «Прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ин 8.58). Это - не слова христианского мистика второго века, как иногда утверждали, но непосредственное выражение того, что жило во Христе. И дуга не тонет в смерти, но вместе со всей Его человеческой жизнью ведет дальше, в вечность: «... убьют Его; и в третий день воскреснет» (Мф 17.23). Самосознанию Христа свойственны совсем иные глубина и простор, совсем иное отношение к смерти, чем у нас. В Его сознании смерть всего только переход, хоть и невообразимо тяжелый. «Не так ли надлежало пострадать Христу и войти в славу Свою?» - спрашивает Господь учеников на пути в Эммаус (Лк 24.26)... Воскресением осуществляется то, что Он вынашивал в Себе всегда. Тот, кто отрицает Воскресение, отвергает задним числом и все то, с чем оно связано в Его существе и сознании. В то, что остается после этого, уже не стоит верить.
Но ведь из повествований ясно видно, что речь идет о видениях! Ведь у учеников все же были видения!... Конечно, только мы должны вернуть этому слову его подлинный смысл. То, с чем невольно связывается представление о «видении», бытует в сознании слушателей лишь со сравнительно недавнего времени. А между тем это слово восходит к глубочайшей древности. Мы находим его уже в Ветхом Завете. «Видение» - значит зрительное восприятие, но не путем простого переживания, смысл которого диктуется внутренней жизнью самого видящего, а посредством вступления более высокой реальности в область его опыта. У гроба, на пути в Эммаус, в комнате и на озере у учеников были, конечно, видения - но это означает только, что они видели живого Господа. Видели как реальность, находившуюся в мире и в то же время ему не принадлежавшую, включенную в закономерности этого мира, но властвующую над его законами. Эту реальность видишь, разумеется, иначе, чем видишь растущее у дороги дерево или человека, входящего в дверь. Видеть Его, воскресшего Христа, было потрясением, взрывавшим все привычное. Отсюда появление в повествовании новых слов: что Он «является», «исчезает», «внезапно» оказывается посреди комнаты или что человек едет, а Он «рядом с ним» и т.д., как, напр., Мк 16.9-14 или Лк 24.31-36. Отсюда в повествование проникает нечто внезапное, обрывающееся, трепетно движущееся, противоречивое - форма, подходящая для нового содержания, взрывающего старую форму в поисках самовыражения.
2. Преображенное тело
Внимательно перечитывая евангельские повествования о пасхальном событии, мы замечаем их двойственность в трактовке образа Христа. С одной стороны, неизменно подчеркивается, что воскресший Христос был иным, чем до Своей смерти и чем все люди вообще. По этим свидетельствам, в Нем появляется яечто отчужденное. Его приближение потрясает, на-
•водит страх. Если прежде Он «приходил» и «уходил», то теперь говорится, что Он «является», «внезапно» оказывается рядом со странником, «исчезает» (напр., Мк 16.9-14; Лк 24.31-36). Телесных рамок для Него больше нет. Границы пространства и времени Его больше не связывают. Он движется с новой свободой, невозможной на земле... Но в то же время подчеркивается, что Он действительно Иисус Назарянин. Не просто явление, а Господь во плоти, некогда живший со Своими. Уже в первом сообщении, когда говорится, что камень был отодвинут от входа, а пелены лежали свернутыми на своем месте, мы должны ощутить телесность. Затем мы переживаем с учениками, как они видят и слышат Его, чувствуют Его приближение, ощущают плотность Его тела (Лк 24.39), влагают палец в раны на Его руках и руку - в ребра. Вся история Фомы, когда ученик сначала не хочет верить, а затем, побежденный, припадает к ногам Господа, позволяет нам вместе с ним почувствовать телесность (Ин 20.24- 29). То же намерение прослеживается и в рассказах, производящих сначала странное впечатление, - о том, как Он ест со Своими: скажем, в комнате, где Он внезапно появляется и они испуганно смотрят на Него, как на призрак, пока Он не спрашивает их, нет ли у них какой- нибудь еды и принимает пищу у них на глазах (Лк 24.42), или на озере, когда Иоанн, находясь в лодке, видит фигуру на берегу и говорит «Это Господь», Петр же бросается в воду и плывет туда, обогнав лодку, а едва доплыв до Него, они видят разведенный костер, на котором жарится рыба, и Он разделяет пищу со Своими (Ин 21.1-14). Еще немало иного в том же роде говорится о потрясающем переживании телесности Христа, вплоть до незабываемого введения к первому Посланию Иоанна: «О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, - ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам, - о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам, чтобы и вы имели общение снами» (1 Ин 1.1-3).