Государь

— Х-гау-ф!?!

— Да нате вам. Х-ха!!!

Пока очень верные, и до безумия бесстрашные зубастики с удовольствием соперничали за погрызенную деревяшку — иные княжичи с не меньшим удовольствием спорили-ставили на конкретного пса и передавали друг другу мелкие ставки. Хотя и не все: кое-кто из свитских старался словно бы невзначай покрасивее встать, и пометче стрелу пустить, кидая осторожные взгляды на прогулочные галереи верхних этажей великокняжеского дворца. Последнее время там частенько появлялись девицы из свиты царевны Евдокии — да и сама она завела привычку устраивать чаепития на свежем воздухе. Или просто сидеть в креслице, с каким-нибудь рукодельем-вышивкой… Хотя в ее холеных ручках все же гораздо чаще видели какую-нибудь толстую книгу. Учитывая искреннюю набожность самого государя, то и сестра его наверняка читала какие-нибудь редкие жития святых — что позволяло иным отчаянным смельчакам при случае невозбрано любоваться ее нежным, и очень красивым личиком.

— Х-гау!?

— Ух-х!.. Ах ты, сярун зубастый!!!

Подкравшийся сзади к Янушу Острожскому кобель вновь басисто гавкнул: и невольно подпрыгнувший на месте княжич мог бы поклясться, что подлючий пес еще и брыли растянул в насмешливом оскале! Впрочем, еще одно пополнение ближнего круга молодого литовского государя — Александр Ходкевич, тоже не смог удержать лицо, быстро отвернувшись и дрогнув плечами в беззвучном смехе. Юный чашник Вишневецкий и двенадцатилетний «рында с саадаком» княжич Олелькович-Слуцкий поддержали его, открыто прыснув смешками — и кто знает, как бы отреагировал семнадцатилетний сын-наследник великокняжеского секретаря, если бы в этот же миг на прогулочную галерею третьего этажа не начали выходить девицы-красавицы царевниной свиты. Радостно защебетавшие при виде уже накрытого чайного столика и низеньких, но таких удобных лавочек со спинками — они скорым шагом направились к манящим их своим румяным видом ватрушкам и пирожкам, но уже на втором шаге сильно замедлились и начали постреливать глазками на шумное веселье. Княжна Старицкая первая махнула рукой старшему брату, следом за ней приветливо улыбнулась братцу и Настя Мстиславская; важно кивнула родичу из младшей ветви Софья Ходкевич; прошлась по литовским и русским ровесникам внимательным взглядом Марфуша Захарьева-Юрьева, подпираемая со спины юной Бутурлиной. Увы, но возможные ростки нежных чувств безжалостно растоптала вдовствующая боярыня Захарьина, наконец-то догнавшая подопечных и ворчливо у тех поинтересовавшаяся:

— Чего стоим?!

Ойкнув, молодые кобылицы шумно убежали на лавочки, рассевшись там с таким видом, будто всю жизнь только и мечтали уйти в монастырь. Увидев затянутую в темные одежды грозную боярыню, мигом вспомнили о приличиях и добры молодцы — тем паче, что Великому князю наконец-то надоело гонять по внутреннему двору неугомонных медельянов, и он скомандовал им возвращаться к Евдокии. Умная гепардиха Пятнышко, к слову, уже отдохнула и теперь вовсю «помирала от голода» на виду у любимой хозяйки, выпрашивая что-нибудь вкусненькое… Однако, просто так уходить было как-то не с руки, и рано поседевший восемнадцатилетний правитель решил порадовать глазеющих на него подданных, плавным жестом подозвав к себе малолетнего рынду Юрия. Тот, подбежав, чуточку неловко подсунул под манаршью десницу уже открытый саадак, уже и не удивляясь тому, как уверенно слепой Великий князь достает лук и моточек плетеного шелка. Согнув недовольно скрипнувшие тугие рога и накинув на них едва слышно загудевшую тетиву, Димитрий Иоаннович ее слегка оттянул и словно бы прислушался. Медленно отпустил, неспешно одел кольцо лучника, затем вытянул из колчана обычный охотничий срезень и изготовился к стрельбе, бросив пару словстоящему чуть спереди-справа троюродному брату Василию. Князь Старицкий в ответ с радостной готовностью вскинул свой дорогущий персидский лук, уверенно вогнав два оперенных снаряда в рогатую парсуну мятежного ландмейстера. Увы, уже изрядно попорченную торчащими из нее предыдущими «знаками внимания» — но место для новых все еще оставалось.

— Эх-ма… На ладонь выше, и аккурат бы между глаз всадил!

Склонив голову в сторону досадливо вздохнувшего Мстиславского, правитель земель литовских звучно хмыкнул, затем медленно растянул протестующе скрипнувший лук, замирая так на один длинный миг…

Сви-ви-тум-к!!!

Исчезнув с тетивы, и переливисто свистнув специальными выточками в наконечнике, срезень с легким хрустом появился в павезе. И хотя попал он не в переносицу «Гохарда Кеттлера», а в левую скулу — но ближники, а вслед за ними и шляхтичи-зеваки тут же заголосили громкие искренние славословия. Потому что вощеное древко охотничьей стрелы насквозь пробило струганые бревнышки павезы, выйдя с обратной стороны на добрых две ладони. Была бы вместо щита чья-то дурная голова в шлеме — острие наконечника как раз бы и уткнулось в заднюю пластину…

— Ого!!!

— Да-а! От такого и шелом не спасет, и кольчужка, я мыслю, не поможет…

— Пф! Она и от боевого «шильца» не особо-то спасает!..

— Да я про бахтерец, или даже кованый пансырь.

— О?! У батюшки есть знатный доспех с булатными пластинами, так вот он как-то раз сулицу прямо грудью поймал, и…

Под азартный спор родовитых лучников о самой возможности пробить добрую кирасу не менее добротной боевой стрелой, молодая русско-литовская знать потянулась внутрь Большого дворца следом за своим повелителем. За ними стали расходится и переговаривающихся в полный голос зеваки, из допущенной к присутствию шляхты и магнатерии; расслабились и начали исчезать усиленные караулы дворцовой стражи, а из неприметной дверцы вылился ручеек расторопных челядинов, приступивших к наведению порядка после великокняжеских потех. Лишь на галерее третьего этажа девицы-красавицы едва заметно надулись — потому что они уже в который раз пропускали все самое интересное! Вообще, ехать вместе с царевной Евдокией в далекое Вильно им поначалу было боязно и даже откровенно страшно, однако же, путешествовать в теплых возках оказалось вполне удобно — сама дорога надолго не растянулась, да и братья за ними приглядывали. Настя Мстиславская тогда вообще радовалась больше всех, с чего-то решив, что уж у нее-то, наиближней царевниной подружки, в Вильно начнется поистине райская жизнь! Никаких тебе ежедневных домашних хлопот, надоевшей хуже пареной репы вышивки-вязания, и скучных однообразных наставлений от духовника: все вокруг новое и страсть как интересное… Ну и наверняка же будут какие-то развлечения?! А главное — строгий тятенька оставался в Москве, а братец Федор свою сестрицу любил и частенько баловал! М-да, батюшка-то может и остался, да боярыня Захарьина его с успехом заменила, не стесняясь в случае гнева и за распустившуюся косу пребольно дернуть, и за розгу скоренько ухватиться, в случае иных негораздов и провинностей… В общем, порядок и благолепие Анастасия свет Дмитриевна блюла, не жалея нежных девичьих седалищ, будучи строгой и умеренно справедливой тираншей.

— Ну что за мешкотня, уже и сесть за стол сами не можете?!

И не было бы родовитым девушкам счастья, да несчастье помогло: две наглых девки-радзивилихи, равно претендующих на то, чтобы стать Великой княгиней Литовской, вызывали в их трепетных сердечках такое праведное негодование, что на этой почве меж московскими княжнами-боярышнями, и литовскими шляхтянками как-то незаметно зародилась… Ну, не дружба, но взаимопонимание и легкая приязнь. Опять же, и общие обидные наказания от боярыни-пестуньи, и общие мучения-обучения немало поспособствовали начальному сближению.

— Марфа, чти молитву!

Щекастая девица тут же потупила глаза и затянула мерный речитатив:

— Господи Иисусе Христе, Боже наш, благослови нам пищу и питие…

Остальные девушки беззвучно за ней повторяли, бросая быстрые взгляды из-под ресниц сначала на бледноватую хозяйку стола, затем — на духмяную выпечку и пузатые фаянсовые чайники, предвкушая поистине заслуженный отдых. Заслужили же они его своим усердием, ноющей болью в пальцах, изукрашеных пятнами не до конца смытых чернил, усталыми плечами и глазами, в которые словно кто-то сыпанул мелкого песка. Правда, Анастасия Дмитриевна пренебрежительно называла все их страдания обычным нытьем, а мучения и вовсе всего лишь обычными занятиями… И сейчас, всего каких-то полтора месяца спустя, девушки понемногу с ней соглашались, находя нежданную учебу очень даже интересной и дюже полезной. Только вот осознание всего этого пришло к ним вместе со слезами в подушку, жгучей болью от моченых розг, и негромкими выговорами боярыни. А то и царевны Евдокии, которая только с виду была нежным полевым цветочком, на деле же — цепко держала свою невеликую свиту в маленьком, но очень крепком кулачке.

— … аминь!!!

Дождавшись, пока Марфа трижды перекрестит блюда с выпечкой, благородные девицы чинно, но при том довольно шустро расхватали ватрушки со сладким творогом и кулебяки, отчетливо косясь при этом на малую мисочку с шоколадными сладостями, стоящую близ боярыни Захарьиной. Затем — и на чуток порозовевшую царевну, как раз наливающую себе любимого травяного взвара из стоявшего наособицу чайничка, и жестом разрешившую начинать лакомиться выпечкой и горячим чаем с медом.

— Поздорову ли, Дуня?

— Благодарствую, вполне.

Понятливо покивав, дальняя, но все же родственница царской семьи окинула пытливым взглядом легкий румянец на нежных щечках царевны, и наконец-то уделила внимание и своей кружке — в которой исходило вкуснющим парком кофе со сливками и сахаром. Еще один повод тихонечко вздыхать для родовитых девиц, ибо доступ к разным редким сладостям зависел исключительно от их усердия и успехов в учении — и пока только княжна Мстиславская да Машка Бутурлина причастились диковинного шоколада с орешками, и духовитого и очень вкусного взвара какао-бобов. Остальные… Гм, предвкушали и завидовали. И старались, конечно. Внимательно слушали про славные деяния великих правителей прошлого, и с гораздо большим интересом — про давнюю и не очень приглядную историю «добрососедских» отношений Великих княжеств Литовского и Московского. Как между собой, так и со всеми ближайшими соседями, узнавая все новые и новые подробности. Например, про то, кто организовал и получал основную выгоду от многовековой работорговли светловолосыми полонянками на рынках Кафы. Или про славные традиции знатных людей Флоренции, Мадрида и Венеции — из поколения в поколение покупающих себе в дома пригожих славянок в качестве наложниц, служанок или кормилиц для своих детей от законных жен. По окончании таких уроков у слушательниц порой начисто пропадал аппетит, и появлялось сильное желание помолиться…

После небольшого перекуса и получасового отдыха, приходило время домоводства: правда девиц на нем учили не тому, как правильно гонять с поручениями слуг, а — чтению, русской скорописи и новому счету. Опять же, не просто учили, а с хитринкой, заставляя решать задачки «по-хозяйству». Высчитать цену сотни кадушек зерна в разных городах, разделить по работницам-швеям двести аршин небеленого полотна, или вообще — прикинуть, сколько нужно съестных припасов на прокорм какой-нибудь голодающей деревеньки. Хорошо хоть, что назначеный в наставники пожилой дьячок был терпелив и все очень подробно объяснял, и все равно, поначалу девушки прямо чувствовали, как пухнут и болят их головы: столько запоминать, самостоятельно думать и усердно считать им прежде точно не доводилось! Когда скрюченые пальцы начинали тихо ныть, ученицам позволяли передохнуть с четверть часа на прогулочных галереях дворца — а затем отдавали во власть боярышни Гуреевой, которая отвечала за невероятно занимательный предмет с мудреным названием «Политическая география». Рассадив всех по мягким стульцам, личная ученица государя Димитрия Иоанновича негромко рассказывала про какую-нибудь чужеземную державу: описывала наиболее распространенные в них обычаи и законы, перечисляла ее великих правителей и примечательные места… Но самым интересным, конечно, были цветные картинки с нарядами тамошних женщин и мужчин благородого сословия! Именно из речей Аглаи Гуреевой девушки узнали, что молодой государь подумывает, по примеру иных европейских правителей, устроить у себя во дворце Большой осенний бал. При прежней династии такое случалось, потому и новой, можно сказать, сам бог велел! Так что если на «Домоводстве» девичьи головы болели и распухали, то на «Географии» наоборот, приятно кружились и заполнялись различными фантазиями о заморских прынцах и королевичах…

— М-р-мяуф?

Устав ждать вкусненького, Пятнышко просто привалилась к стульцу жестокосердной хозяйки, уложив голову на ее бедра, и чуточку басисто замурчав.

— Вот же надоеда!

В отличие от подопечных, боярыня опаски перед пусть и большой, но все же кошкой не имела, спокойно гоняя гепардиху от стола — в основном, от обеденного, потому как поспать-полениться Пятнышко просто обожала. В отличии от гепардихи, свитским девицам-красавицам таких поблажек никто не давал, так что после получасового послеобеденного отдыха и краткой молитвы, учителя-мучителя возвращались вновь, полностью пренебрегая старинной русской традицией приятного дневного сна. Вместо оного их вновь мучили домоводством, или того хуже — приходил ветхий телом старец с удивительно живыми глазами, и жестоко пытал девушек древней латынью. А потом и итальянским — тех, кто преуспевал по первому языку, и соблазнился возможностью почитать старинных италийских поэтов в подлиннике. После всего этого занятия чужеземными танцами вопринимались как маленький праздник и повод откровенно побеситься-поскакать!.. Как и урок рисования, где знатные девицы с удовольствием пачкали недешевую бумагу своими измышлениями о том, как бы могли выглядеть их исконно русские сарафаны и летники, если к ним добавить что-нибудь из традиционных нарядов знатных литвинок. Или полячек. Да и венгерки тоже, оказывается, красиво наряжаются… За такими интересными делами-заботами, ужин подкрадывался совершенно незаметно — но и после него бедных девочек не оставляли в покое.