Граф Брюль

— Боже мой, да кто же не любит такой литературы! — вздохнул он.

— Итак, — продолжал Брюль, — стараясь доставить вам полное произведение, я не мог достигнуть того, чтобы оба тома были одного издания. Вот этот второй том, — продолжал он, медленно приподнимая бутыль, покрытую плесенью, — раньше издан — это edito princeps [2] .

— Прелестно! — воскликнул Паули, придвигая рюмку. — Налейте же мне этого сокровища, только одну-единственную страничку: не следует ведь злоупотреблять такой древностью.

2

Более раннее издание.

— Но какая в нем польза, когда оно выдохнется и дух веков улетучится из него?

— Правда, тысячу раз правда! Но депеши, депеши! — воскликнул Паули, пожимая плечами.

— Сегодня депеши не придут, все дороги испорчены.

— Ну их! Если бы еще все мосты провалились! — вздохнул советник.

Рюмка была налита, и Паули выпил ее.

— Это вино только король пьет, когда чувствует себя не совсем здоровым, — шепнул Брюль.

— Panaceum universale!.. [3] Губки прелестнейшей в мире женщины не могут быть слаще этого.

3

Лекарство от всех болезней.

— Вот как? — заметил Брюль.

— Для тебя, — продолжал Паули, — это совсем другое дело, но для меня они потеряли свою притягательную силу; но вино — это нектар, который до самой моей смерти не потеряет своей прелести. О, если бы не депеши!..

— Что же такое депеши, неужели вы все еще о них думаете?

— И то, провал их возьми!..

Советник продолжал пить, но эти слишком частые возлияния начали на него действовать, и он, усевшись удобнее в кресле, начал сладко улыбаться и щурить глаза.

— Теперь вздремнуть бы немного и…

— Прежде нужно закончить бутылку, — не уступал паж.

— Конечно, ведь обязанность всякого честного человека — или не браться за дело, или кончать его, неправда ли? — продолжал советник. — Это дело совести, и потому по совести должно быть и совершено.

Когда был наполнен последний бокал, Брюль взял с окна трубку и кисет с табаком.

— Господин советник, теперь трубку!

— Милый ты мой, — воскликнул в умилении Паули, открывая глаза, — и об этом ты не забыл! Ну, а ежели от этого зелья я опьянею еще более? Как ты думаешь?

— Напротив, вы протрезвитесь, — прервал его Брюль, подавая трубку.

— Как тут будешь противиться искушению? Дай, дай! Чему быть, того не миновать! Может быть, почтальон свернет себе шею и депеши не придут так скоро. Я не желаю ему зла, но пускай бы его немного так… вывихнул…

Оба рассмеялись, и Паули жадно начал глотать дым.

— Чертовски крепкий табак!

— Это королевский, — сказал паж.

— Да, но ведь король куда крепче меня.

Табак оказал свое действие, старик начал что-то бессвязно бормотать; затянулся еще раза два, и трубка выпала из его рук, он опустил голову на грудь и, завалив ее на бок, немилосердно захрапел. Из полуоткрытого рта вылетали самые разнообразные и неприятные звуки.

Брюль некоторое время посмотрел на него, затем улыбнулся тихо, на цыпочках подойдя к дверям, вышел в коридор, где пробыл немного, и побежал в переднюю короля.

Здесь его задержал молодой изящный юноша в костюме пажа. В нем проглядывал барич. Это был граф Антоний Мошинский. Его нельзя было не заметить между другими пажами короля благодаря его белому личику и черным волосам. Черты лица его были хотя и не особенно красивые, но выразительные; аристократическая же осанка и немного ненатуральные манеры делали его весьма заметным. Он вместе с Сулковским долгое время служил при королевиче, теперь же на время был определен к королю Августу II, который, как поговаривали, любил его ловкость и ум. Ему предсказывали тогда блестящую карьеру.

— Брюль, — спросил он, — где ты был?

Паж как будто колебался, не зная, что сказать.

— В маршалковской зале.

— Теперь ведь твое дежурство?

— Знаю, но ведь я не опоздал, — и он взглянул на часы, стоящие в углу.

— А я думал, что мне придется дежурить за тебя, — прибавил Мошинский, смеясь и переступая с ноги на ногу.

По лицу Брюля пробежало что-то вроде тени, но оно тотчас же прояснилось.

— Граф, — кротко сказал он, — вам, фаворитам короля, позволительно опоздать на час и на свои места поставить другого, но мне, бедному и выслуживающемуся, это было бы непростительно.

При этом он очень низко поклонился.

— Я не раз заменял других, меня же — никто.

— Ты хочешь сказать, что никто не в состоянии заменить тебя? — прервал Мошинский.

— Граф, к чему смеяться над бедным невеждой? Я еще учусь тому, что вы давным-давно постигли. — И он опять низко поклонился.

Мошинский подал ему руку.

— С вами, — сказал он, — опасно сражаться на словах, я предпочел бы на шпагах.

Брюль тихо и скромно отвечал:

— Я ни в чем не признаю себя выше вас.

— Ну, желаю всего хорошего, — сказал Мошинский. — Теперь наступает час вашего дежурства, до свидания. — Говоря это, он вышел из передней.

Брюль вздохнул свободнее. Тихо подошел он к окну и стал в него равнодушно смотреть на двор, вымощенный каменными плитами и имеющий вид громадной залы. Прямо перед окном, в которое он смотрел, сновало множество занятых и деятельных слуг и приближенных короля. Военные в роскошных латах и мундирах, камергеры в кафтанах, шитых золотом, камердинеры, лакеи и бесчисленное множество людей, составлявших двор короля, суетились и бегали. Несколько носилок стояло у лестницы, а носильщики, одетые в желтые платья, ожидали своих господ [4] ; далее несколько изящных экипажей и верховые лошади в немецкой или польской сбруе; тут же стояли гайдуки в ярко-красных костюмах и казаки. Все это представляло из себя живописную и пеструю картину.

4

Довольно долго в Польше у знати существовал обычай ездить по городу не в экипажах, а в так называемых лектыках, то есть роскошных носилках, которые несли четыре, шесть или восемь носильщиков. Если же выезжали в экипаже, то впереди бежал обыкновенно один или несколько скороходов.

Камергер вышел от короля.

— Что, депеши еще не пришли? — спросил он у Брюля.

— Нет еще.

— Как только принесут их, приходите с ними к королю. А Паули?..

— Он в маршалковской зале.

— Хорошо, пусть ждет. — Брюль поклонился.

Комната начинала пустеть, так как наступающее обеденное время заставляло всех спешить домой.

Долго смотрел Брюль нетерпеливо в окно и наконец увидал, как влетел во двор на измученной лошади почтальон, с рожком, висящим на шнурке, перекинутом через плечо, в огромных сапогах и с кожаной сумкой на груди.

Лишь только Брюль его заметил, как тотчас бросился по лестнице и, прежде чем прислуга успела взять от почтальона запечатанную кипу писем, он схватил их и, положив на серебряный поднос, стоящий наготове в передней, пошел к королю.

Август ходил по комнате с Гоимом. Увидав пажа, поднос и бумаги, он протянул руку и быстро сорвал печати. Приблизившись к столу, они с Гоимом начали просматривать принесенные письма.

Брюль стоял, ожидая приказаний.

— А-а! — воскликнул Август. — Скорее позовите Паули! — Брюль даже не пошевелился.