Грешники
Шрифт:
— Ничего, что я без стука? — В его голосе ни намека на сожаление или раскаяние. — Хотел убедиться, что ты хорошо устроилась.
Его взгляд на меня снизу-вверх…
Хочется обхватить себя руками, потому что это словно с меня снимают кожу, причем не раздевая, мастерски, почти безболезненно.
— Хочешь? — Гарик протягивает бутылку.
— Сухое?
Он кивает.
— Спасибо, нет.
— Ты должна попробовать, — настаивает он, подзывая меня пальцем, словно какую-то девочку-служку.
Стою на месте и все-таки кладу руки себе на плечи — какой-никакой, а щит. По крайней
Гарик пожимает плечами, прикладывает горлышко к губам и делает несколько жадных глотков. Я помню вкусы красных сухих вин и невольно морщусь от оскомины. Когда мой жених слизывает с губ рубиновую влагу, не могу отделаться от мысли, что, будь у него темные и длинные волосы, он был бы похож на Тома Хидлстона в «Выживут только любовники»: такой же меланхоличный пресытившийся жизнью древний вампир с внешностью готического принца.
Я подхожу к нему, беру бутылку и, стараясь не поперхнуться под изучающим взглядом, заставляю себя сделать глоток.
Морщусь, чихаю и фыркаю.
— Господи, как можно пить эту гадость? — смеюсь, промокая губы тыльной стороной ладони.
— Эта гадость стоит в десять раз дороже, чем твоя пижама из магазина для бедных.
— Это дорогая пижама, — морщу нос. — А ты — сноб и пижон.
Гарик отбирает у меня вино и снова отхлебывает.
И это выглядит так… Ну, как будто через горлышко бутылки мы передали друг другу поцелуй.
— В последний раз женщина была в моем доме очень давно. — Он внезапно меняет тему и я, предвидя нескорый сон, сажусь около кровати прямо на пол, скрещивая ноги по-турецки. — Я отвык. Мне не по себе.
— Клянусь не приставать, — смеюсь, прикладывая руку к сердцу. И все же не могу не уточнить: — Та последняя девушка… Это она тебе изменила?
Гарик морщит лоб, как будто ему тяжело вспомнить, о ком вообще речь.
Учитывая то, что он собирался подарить ей кольцо, это как-то странно.
— Нет, — наконец, отвечает он. — Эльмира была здесь. Она бросила меня вон в том углу, — указывает пальцем куда-то мне за спину. — Тогда там стояло большое зеркало, я швырнул в него стакан и… Было много осколков. Пришлось вызывать врача.
Мне не по себе от того, что придется жить в комнате с такой историей, но какая в общем разница, если я — не она?
— Всю мебель заменили, — как бы угадывает ход моих мыслей Гарик. — Стены ободрали до кладки и все заново перекрасили. Так что не парься.
— Похоже, что меня это волнует?
Не понятно почему, но я сама тянусь за бутылкой и так же фыркаю после того, как терпкая жидкость скользит по моему горлу. Это какое-то странное вино — я не получаю от него удовольствия, но хочется еще.
— Ты надерешься, — тихо посмеивается Гарик, и я демонстративно прижимаю бутылку к груди. Обхватывая ее руками почти как младенца. — Почему не носишь украшение, которое я подарил?
С удивлением выпячиваю руку с кольцом.
— Я имел ввиду… — Гарик проводит пальцем у основания шеи.
— Ну, я не ложусь в постель в украшениях.
Он почему-то снова хмурится, а потом не спеша, как хищник, который боится спугнуть добычу, переползает ко мне
на пол, садится рядом, но между нами все равно остается просвет, благодаря которому мы не касаемся друг друга.— Ты ее любил?
— Эльмиру? — Гарик отбирает бутылку и жадно выпивает половину оставшегося вина. — А ты любила своего предателя?
— Нет. — Кажется, мой ответ слишком быстрый, чтобы слепо верить в его искренность. Но я буду стоять на своем, даже если это сильно смахивает на самообман. — Нет, не любила. Но и зеркала бы ради него бить не стала, знаешь ли.
— Я — слабак, — в голосе Гарика — концентрат чистой иронии. — Не умею уничтожать людей, только порчу мебель.
Бутылка снова перекочевывает ко мне, и на этот раз я даже не морщусь, когда пью.
— Можешь думать что хочешь, — говорю, глядя перед собой: Гарику, Призраку или им обоим. — Я не сладкая девочка.
— Ты именно такая, — отмахивается он.
— А ты не воображай, будто чертов Вольф Мессинг.
— Тогда я буду звать тебя Мата-Хари, — продолжает поддергивать Гарик.
— Намекаешь, что я выгляжу как располневшая стриптизерша? — Из меня снова вырывается дурацкий нервный смешок. Надо поработать над этой дурной привычкой, она явно совсем не сочетается с украшениями от «Тиффани» и мужем-вампиром. — Божечки, кажется, я правда надралась. Почти не спала прошлую ночь.
— По какой-то пикантной причине? — тоже нервно посмеивается он.
— Поздравляю, — салютую ему бутылкой, — ты тоже надрался. Нет, я просто проревела из-за… ну, в общем…
— Ясно, — Гарик милосердно дает понять, что продолжать совсем не обязательно — он и так все понял. — Давай, уложу тебя в постель.
Мне приятно, когда он, несмотря на свою худобу, без проблем и усилий берет меня на руки, осторожно укладывает в кровать и накидывает сверху ворох одеял.
— Это акт любви и заботы? — не могу удержаться от уже насквозь идиотской пьяной шутки.
Я всегда шучу, когда нервничаю.
И чем больше не в своей тарелке — тем больше шучу.
— Это акт гостеприимства, Маша, — уже почти сквозь сон слышу его совершенно безучастный и абсолютно трезвый голос, но почему-то совершенно не предаю значения этой резкой перемене.
Но прежде, чем провалиться в сон на полном серьезе даю себе зарок утром проверить шею, нет ли там двух ранок от укуса.
Глава 38
— Машка, я… я!..
Ленку переполняют чувства, она чуть не попрыгивает на стуле в кофейне, куда сама же меня притащила, после моих недельных отказов принять ее благодарность «хоть в какой-то материальной форме».
Уже неделю она — штатный сотрудник «ОлМакс». Сидит в кабинете напротив, и не упускает возможности поймать меня то в коридоре, то в женском туалете, потому что я всячески отгораживаюсь от нашего общения на работе под предлогом: «Ты же понимаешь, что сразу пойдут разговоры, будто мы болтаем вместо того, чтобы работать». На фоне случившегося в «ТриЛимб» мои опасения выглядят вполне логичными, хоть Ленка при каждом удобном случае давала понять, что уверена — мы не видимся за пределами офиса только потому, что я до сих пор на нее дуюсь.