Грибник

Квазимодо бежал легко и бесшумно в своих средневековых суконных башмаках, на ходу кутаясь в плащ и втянув голову. Артур почти потерял его из вида. Но вот тот снова мелькнул у входа в зрительный зал, показалось бесформенное из-за горба тело, будто мешок на длинных ногах. Остальные совсем отстали, шумели где-то далеко позади. Артур забежал за ним; в зрительном зале было темно, гигантская люстра была опущена, лежала на полу.

Зазвенела подвесками, задетая промчавшимся мимо злодеем.

— Гляди, — ниоткуда, как будто с неба, раздался голос. — Квазимодо из "Собора". Вон как рога заломил.

— В Сокольники он, гад, рвется, — послышался голос другой.

Головы осветителей торчали на их балконе среди прожекторов.

Квазимодо запрыгнул на сцену и быстро, с обезьяньей ловкостью полез вверх по лесам, установленным для монтажа декораций.

Остановившийся внизу Артур смотрел на него. Квазимодо схватился за какой-то канат и, подтянувшись, поднялся наверх, скрылся там в темноте.

В зал вбегали преследователи. Артура толкнули в спину, отпихнули с дороги. Стрелок из нагана еще возился на колосниках, потом шум там утих. Вниз упал и шлепнулся на сцену тряпичный горб.

— Утек, — уверенно сказал один осветитель. — На лыжи встал. Там наверху еще лебедки ПД есть — подъема декораций. Теперь целый подъемный цех. Сейчас легко утечь.

— А еще стену за сценой сверху разобрали, — добавил другой. — В прошлом году, когда декорации для "Аиды" затаскивали. А что случилось?

Толпа заполнила зрительный зал. Зеваки лезли на сцену, топтались там, с нелепым удивлением глядели вверх, на колосники. Вот наверху послышались голоса, оттуда сбросили суконные штаны, куртку, зеленую тряпку, только что считавшуюся плащом.

— Нет его здесь, — донеслось с высоты. — Ушел, гад.

Главный инженер, задрав голову, ругал нетрезвых осветителей.

— Да мы, Евгений Евгеньевич, видели, как вон тот очкарь за горбатым бежал, — оправдывались те. — Если бы знать, так осветили бы его.

— Да мы бы сразу, мгновенно так, осветили! До последнего волоса. Не скрылся бы, волк позорный.

В толпе, бежавшей за Квазимодо, вдруг оказалось множество журналистов, теперь будто внезапно размножившихся. Только что их было гораздо меньше.

Невдалеке кто-то совал микрофон Московитянину-Оскаленному. Сейчас тот не улыбался.

— Костя Арманд неосторожно сказал Ларику… То есть Иллариону Фролову, что таких танцоров, как он, в стране больше нет, — говорил Московитянин. — Да еще повторил это ему минут через двадцать. Что он самый лучший. И начался скандал.

— Да там таких самых лучших еще много оказалось, — Сбоку влез какой-то старичок. Скорее всего, судя по фраку и растрепавшимся в погоне жидким, но длинным волосам, музыкант из оркестра.

Журналист повернулся к нему.

— Ну вот. И все лучшие друг в друга вцепились. А еще пострадавший именинника раком назвал. Типичный рак на безрыбье, говорит.

— А Квазимодо, значит, их разнял? — ехидно спросил журналист. — Получается так: вы считаете, что покушавшийся — это Фролов? — Опять обратился он к Московитянину. — Он переоделся в костюм Квазимодо и стрелял? Этого Фролова, кстати, нигде не видно.

Оскаленный надолго замолчал, неузнаваемо помрачнев лицом:

— Считаю, что мы еще узнаем, кто это, — наконец, ответил. — Очень скоро.

Громче всех возмущались театральные дамы. Их тоже окружали репортеры, фотографы и операторы.

— Администрация жутко распустила людей! Это чересчур даже для театра! Даже в театре какая-то дисциплина должна быть. И подобия дисциплины не осталось! Раньше ничего подобного не было.

— Грязная история! Никогда в театральном мире подобного не случалось. Если бы мы остались театром государственным, то с нами такого бы не произошло.

Сумерки зрительного зала часто, сливаясь, озаряли блики фотовспышек. Кругом сновали оживившиеся журналисты.

— Эй, наверху! — кричал кто-то из них. — Осветите нас! Дайте свет. Мы здесь снимаем.

— А ху-ху не хо-хо? — послышалось сверху.

Другой осветитель добавил короткий матерный фразеологизм.

К Артуру тоже подскочила журналистка, девчонка в очках. От нее пахло водкой и чесноком.

— Представьтесь! А вы что можете сказать по поводу всего этого? — быстро, скороговоркой произнесла она.

— Суть в чем! На роль Квазимодо до сих пор никого не ввели, а стрелок в костюме Квазимодо появился, — горячо заговорил Артур. — С самостоятельной ролью. Сам ввелся!

Журналистка, странно посмотрев на него, отшатнулась. Побежала к администрации театра, сплотившейся в одну плотную группку. Их уже окружала целая толпа с микрофонами и камерами.

Здесь же в этой толпе выяснилось, что возле Арманда остались врачи из местного театрального медкабинета. Тоже оказались на банкете. Дождались "Скорой помощи" и унесли того на носилках. Арманд сейчас уже был в Покровской больнице. "Состояние средней степени тяжести" бесконечно повторялось здесь.

Арманд заметил, что постепенно все расходятся. Люди, все стремительнее, утекают в открытую сейчас боковую дверь. Уловил чьи-то слова о том, что Квазимодо, оказывается, видели опять. Он заперся в какой-то комнате.

"Ну, вот и все!.."

Еще только выходя из зрительного зала, Артур услышал историю поимки Квазимодо. Издалека звучал возбужденный женский голос, зычный, как у грузчика:

— Я видела. Он выскочил вон оттуда и вон туда заскочил. Увидел меня, зыркнул так страшно через маску, у него еще маска была, и скрылся. Вон там он. Заперся изнутри.

Увлекаемый общим течением, Артур вместе со всеми оказался в коридоре перед закрытой дверью недалеко от двери приоткрытой — выхода из подъемного цеха. Здесь громче всех говорила низенькая толстая женщина из оперной труппы. Когда-то она долго пела главную партию в опере Глюка "Ифигения в Авлиде". После этого ее, конечно, прозвали Офигенией. Благодаря Октябрине Арктур уже много знал, услышал о театре и его обитателях. Сейчас вспомнил, что много лет назад видел Офигению совсем молодой в роли Мими в телепостановке "Богемы".

— Такой огромный! Страшный, с большой бородой, — гудела Офигения. — Из подъемного цеха как выскочит, как метнется по коридору. Будто крыса. А тут открыто было.

— Давай отворяй! — крикнул в замочную скважину завхоз Полоротов. — Эй, как тебя там?! Всю жизнь здесь сидеть собираешься?

В запертой комнате молчали.

— Лучше выходи самостоятельно! — заговорил сам директор. — Люди тебя ждут. Народ!..

— Все вас одного должны ждать? Теперь вам остался единственный ход, — произнес Московитянин-Оскаленный. — И все равно — мат!