Гримстоун

— Я же говорил тебе, я невыносимо любопытен. На самом деле, вплоть до безумного.

По крайней мере, когда дело касается Реми — я хочу знать о ней все.

Она делает глубокий вдох.

— Ну, я думаю, Гидеон — это определение хорошего на бумаге: красивый, отличная работа, помнит годовщины, мил со своей мамой...

— Чем он зарабатывает на жизнь?

— Коммерческая недвижимость, и он действительно хорош в этом. Но это было частью проблемы. Я никогда не зарабатывала и вполовину столько денег, сколько он, и во всем, что связано с Джудом — Гидеон всегда говорил, что я должна найти работу получше. Я думаю, что ему не нравилось, что большинство людей, с которыми я работаю — мужчины. Или что моя обычная униформа — джинсовые шорты, — она невесело смеется. — Ему действительно не нравилось, как я одеваюсь. И я понимаю, я выгляжу как самый молодой наркоторговец в скейт-парке…

— То, как ты одеваешься, сексуально.

Реми приподнимает бровь.

— Так и есть, — настаиваю я. — То, как ты одеваешься — это ты, и ты чертовски сексуальна.

Не имеет значения, что неделю назад я ненавидел ее одежду.

Именно столько времени мне потребовалось, чтобы вдоволь насмотреться на сильное и умелое тело Реми, на ее бронзовую кожу и маленькие упругие сиськи, на ее андрогинность и женственность — мощное сочетание в ее рваной мальчишеской одежде.

У Гидеона ужасный вкус.

Держу пари, девушки, с которыми он изменял, безвкусны, как Чудо-хлеб.

Реми краснеет, как закат, что делает ее самой красивой из всех, кого я видел.

Через мгновение она признается виноватым голоском:

— Я спросила Эмму о Лайле. Она показала мне фотографию.

Мое сердце холодеет, и мне приходится бороться с желанием отдернуть руку.

Даже одного звука ее имени достаточно, чтобы меня скрутило.

— Прости... — бормочет Реми, наблюдая за моим лицом.

Я заставляю себя заговорить.

— Что сказала Эмма?

— Немного, — теперь Реми не может встретиться со мной взглядом. — Она показала мне фотографию, на которой Лайла была тыквенной принцессой. Она была такой невероятно красивой...

Я слышу тоскливое сожаление в ее голосе и вижу это выражение беспомощной печали, взгляд любой девушки, которой когда-либо приходилось стоять рядом с Лайлой.

— Не могу обвинить тебя в том, что у тебя есть типаж, — говорит Реми, опустив голову.

— Ты не такая, как... Лайла, — я заставляю себя произнести ее имя вслух. — Но это хорошо.

Была только одна Лайла.

И есть только одна Реми. Вот что прекрасно и трагично в людях — к лучшему это или к худшему, ни одного из них нельзя заменить.

— И внешность тут ни при чем, — добавляю я. — Разве я только что не говорил тебе, насколько ты сексуальна? Разве ты не чувствуешь это каждый раз, когда мы целуемся?

Я целую ее сейчас, глубоко и тепло. Я позволяю ей почувствовать мое влечение к ней в том, как я прижимаю ее к своему телу, в том, как я вдыхаю ее дыхание и ощущаю вкус ее губ.

Когда я отпускаю ее, глаза Реми медленно открываются.

— Вау... — выдыхает она, и ее улыбка вспыхивает в ответ. — Я, должно быть, сексуальна, потому что это был самый жаркий гребаный поцелуй.

Я смеюсь.

— Я же говорил тебе.

Мы дошли до хозяйственного магазина.

— Ты зайдешь? — немного раздраженно спрашивает Реми.

— Беспокоишься, что тебя увидят со мной?

— Нет! Только... — она краснеет. — Ронда точно не твоя фанатка. Но мне все равно, я хочу, чтобы ты вошел! И в любом случае, я знаю, что ты можешь постоять за себя.

— Я к этому привык.

Я толкаю дверь, над головой звенит колокольчик.

Леди с кошачьими глазами выглядит еще более раздраженной при моем повторном появлении, особенно когда видит, что мы с Реми вместе. Я закрываю зонт и вешаю его на руку, следуя за Реми по проходам, пока она наполняет тележку продуктами.

— Для чего это? — спрашиваю я, когда она останавливается перед выбором длинных тонких планок из тикового дерева.

— Это? — она выглядит слегка смущенной. — Просто небольшой побочный проект. Если у меня когда-нибудь будет время.

— Хорошая идея, — я торжественно киваю. — Ты должна постараться занять себя.

Реми смеется.

— Иногда я не слишком устаю по вечерам.

— Делать что? — я нажимаю.

— Мне... нравится делать мебель, — говорит Реми, как будто это что-то постыдное.

— Какую мебель?

— Все, что приходит мне в голову... иногда это для меня самой, например, огромное мягкое кресло для чтения со встроенной сбоку книжной полкой... иногда это что-то безумное, стол, похожий на скульптуру, или письменный стол с кучей потайных ящиков…Я не зарабатываю на этом никаких денег, — спешит добавить она.

— Я хочу посмотреть, когда ты закончишь.

— Я пока даже не знаю, что это будет, — Реми проводит пальцами по темной поверхности. — Мне просто нравится цвет дерева.

— Вот почему я сказал, покажи мне, когда закончишь. Я вижу, ты еще далеко не продвинулась.

Фыркает Реми, складывая рейки в тележку.

Когда она больше ничего не может взять, я подкатываю тележку к кассе.

— О, черт, — говорит Реми. — Я забыла малярную ленту.

— Беги назад и возьми это, — говорю я, когда леди с кошачьими глазами начинает сканировать. Судя по бейджу с ее именем, леди с кошачьими глазами — печально известная Ронда. Я мог бы догадаться по вонючему глазу.

Когда Реми исчезает в проходах, мороз на кассе достигает минусовой температуры. Я надеюсь, что Ронда будет держать язык за зубами, но она не похожа на человека, который придерживается режима молчания.

Конечно же, прежде чем она успевает просмотреть половину товаров, она рявкает крайне недружелюбно:

— Не видела вас здесь раньше.

— Я много чего пропустил, — говорю я, отводя глаза от витрины со свежей наживкой! Прямо рядом с кассой.

— Хм! — Ронда хватает свой сканер, чтобы с максимальной агрессивностью считывать штрих-коды лазером. Она стреляет из этой штуки, как из электрошокера, свирепо глядя на меня поверх оправы очков.

— Четыреста двадцать восемь долларов и шестьдесят четыре цента, — выпаливает она наконец.

Мне показалось, что это заняло около четырехсот двадцати восьми минут и шестидесяти четырех секунд. Реми все еще не вернулась, поэтому я протягиваю свою карточку.

Когда мгновение спустя она подбегает с кассетой в руке, Ронда берет с нее всего 4,78 доллара.