H2o

Звон прекратился мгновенно, умолк без малейшего отзвука, и стало жаль даже, что его больше нет.

— Весна, — утвердительно сказала Ильма.

Оторвалась от парапета и пошла прочь, не прощаясь, и ее уход был таким же естественным, как море и наклонные сосны, как смирные птицы на ее шапочке и плече. В нескольких шагах от беседки она обернулась:

— Там калитка, — указала рукой направление. — Открытая.

Она удалялась, по-прежнему не оставляя ни следа на снегу. Анна машинально обернулась в ту сторону, откуда они обе только что пришли. Наши собственные следы попробуй не заметить: взрытая, взломанная траншея в снегу. А рядом…

Следы Ильмы вились тут же — ровная, слегка извилистая цепочка темных проталин. В ближайших, что подходили к самой беседке, отчетливо виднелась свежепробившаяся к солнцу трава ярко-салатового цвета.

(за скобками)

Трамвай покачивался и дребезжал, как будто был собран из многих плохо пригнанных сегментов. Скоро их, наверное, совсем не останется в городе, трамваев.

За окном был дождь и огни. Вокруг каждого огонька имелся светящийся ореол — круглый, где стекло запотело, а там, где

Татьяна протерла его ладонью — двумя узкими лучами вверх и вниз. Большинство светило желтым и оранжевым, некоторые красным, а каждые десять метров попадались ярко-салатовые, с четкой проплаченной периодичностью.

Совершенно одна в пустом последнем трамвае. Родители давно запретили возвращаться поздно самой, а что делать? Чем ближе к выборам, тем нереальнее освобождаться пораньше, а провожать ее некому и незачем. Коса, непривычно свисавшая на грудь и тонким кончиком спадавшая на колени, казалась чужеродным предметом, атавизмом вроде хвоста. А сзади тем более мешала, воскрешая детское чувство провокативной незащищенности тыла. Отрезать бы ко всем чертям… Но невозможно, все равно что ампутировать здоровую руку или ногу.

Остановка; новая порция жалобного дребезга. Ехал бы уже не останавливаясь, все равно больше никому в городе никуда не надо в позднюю дождливую ночь… Нет, кто-то еще заходит в заднюю дверь. Все, поехали.

Неверные, словно по палубе в качку, шаги протопали через весь салон, чье-то тело рухнуло на сиденье рядом, и она успела вздрогнуть по всей длине косы, прежде чем услышала:

— Привет, Таня.

Не оборачиваясь, отозвалась на голос:

— А, Олег… добрый вечер.

— Я тебя еле узнал в окно. Думал: ты — не ты.

— Без прически никто не узнает. Меньше проблем.

— На партийной машине было бы еще меньше.

— Это с какой стороны посмотреть.

Некоторое время они ехали молча. За окном ритмично проплывали ярко-салатовые фонари. Идея Розовского, и хорошая ведь идея. Она, Татьяна, никогда не додумалась бы до фонарей.

— Тань, я тебя давно хотел спросить, — заговорил Олег. — Все как-то не… Почему ты вернулась туда?

— А ты?

— Я первый спросил.

— А я выше в списках.

Усмехнулся:

— Это считать ответом? Ну ладно, я тебе скажу. Я остался, потому что вижу, как Витьке сейчас трудно. Надо, чтобы с ним был хоть кто-нибудь, кто понимал бы, чего хочет он, а чего хотят от него. Мог бы отличить одно от другого.

— И что?

— То есть?

— Ты видишь, ты понимаешь — и что?

Олег вздохнул. Кажется, судя по звуку: она по-прежнему смотрела в окно, на темноту и огни.

— Не знаю, Тань. Я уже сколько раз говорил и ему самому, и на заседаниях… Это, конечно, здорово, что Женька с ребятами катается по регионам. Я с ним съездил в Дмитрозаводск, прикольно, никогда там не был. Но то, что он толкает местным ребятам… про всеобщую готовность, про «час ноль»… не знаю.

— Ну, ты много чего не знаешь.

— Догадываюсь.

Бросил хмуро, словно затянул брезентовый капюшон под проливным дождем. Татьяна обернулась, наконец, лицом. Хороший он, Олег. Умный, все понимает. А толку?

— Я тебе тоже скажу, зачем я вернулась. Не ради второго номера. А чтобы оставаться в курсе всего, держать под контролем. И если зашкалит, принять меры.

— Какие?

— Об этом я отдельно позаботилась.

Она думала, что Олег начнет расспрашивать, требовать конкретики, объяснений. Разумеется, ничего сверх сказанного он не услышит. Такая уж у них участь, у разумных, скептических, недоверчивых: вечно довольствоваться дозированной информацией. Сам виноват. Мог бы не возвращаться в «Нашу свободу». Тогда, может быть, и она сама не согласилась бы… и теперь было бы куда легче.

— Ты рискуешь, Таня, — вдруг негромко сказал он.

— Чем?

— Двойная игра — это всегда заманчиво… наверное, сам я не пробовал. Но слишком много обязательств, какая уж тут свобода. К тому же провести такую игру без единой ошибки практически никому не удается. А достаточно малейшего перекоса, чтобы рухнуло все.

— Все равно лучше, чем страдать бессилием.

— Как сказать.

Трамвай сделал очередную бесполезную остановку, постояв полминуты с открытыми дверями, через которые в салон залетали под углом капли дождя. На следующей сходить. Бр-р-р.

— Ты где выходишь, Олег?

Он встряхнулся, посмотрел непонимающе, будто думал о чем-то радикально далеком, совсем другом. Сообразил, улыбнулся:

— Мне вообще-то в другую сторону, шестнадцатым. Просто увидел тебя в окно, дай, думаю, провожу. Перебежал через рельсы и сел.

— Нечего бегать по скользким рельсам.

— Нечего разъезжать по ночам одной.

И засаднило тупое, давно подлеченное и вроде бы даже забытое, но на самом деле еще болезненное, живое. Олег улыбнулся — такой обычный, скучный Олег, совершенно не нужный здесь и сейчас. Вовсе не он должен был сидеть рядом с ней в пустом полуночном трамвае; именно от этого глобального несоответствия, несправедливости — а совсем не от обиды, не от банальной жалости к себе — и навернулись на глаза едкие слезы. Еще и шмыгнула носом, отвернувшись к окну, чтобы их скрыть.

— Тань, что с тобой?

— Ничего. Моя остановка.

Вскочила, протиснулась мимо него, побежала по качающейся, как в шторм, трамвайной палубе. Кажется, Олег поднялся следом, но оглядываться она не собиралась. Почему он так долго не тормозит, этот трамвай?!

Наконец, все вокруг задребезжало, двери раздвинулись, и Татьяна стремглав выпрыгнула вниз, под дождь, по щиколотку в лужу. Обогнув трамвай, перебежала на ту сторону через две пары рельсов и мокрый асфальт дороги. Домой. Скорее бы попасть домой…

— Таня!

Выскочил следом, дурачок. И все ведь правильно понимает, кроме одного: что ей сейчас никто не нужен, и он — меньше кого бы то ни было.

За спиной раздался оглушительный свист, и рев сирены, и такой оглушительный дребезг, будто трамвай рассыпался, наконец, на составные части. Истерично крикнула какая-то женщина; вагоновожатая?..

Возвращаясь, Татьяна уже была готова ко всему: крови, смятому телу, отрезанной голове… дьявольщина, сюр, ирреальная литературщина, а ведь он только что сидел рядом, хороший, ненужный, живой… Набухшая от дождя коса свисала на грудь, как дохлая змея. И ни малейшей, ни микроскопической слезинки на сплошь мокрых щеках.

Олег шагнул навстречу из темноты. В свете имиджевого фонаря блеснула улыбка на мертвенном зеленом лице. Татьяна замерла, отшатнулась.

Провел рукой по лбу, оставляя на коже длинный грязный след:

— Перепугалась? Ничего, зато долго буду жить.

— Дурак, — наконец выговорила она.

(за скобками)

Часть четвертая ВЕСНА

ГЛАВА I

Под ногами неудержимо, словно пластилин в печи, плавился снег. Расползался в мутные лужи, которые сплывались в бурные ручьи и наперегонки бежали к морю. Развороченная галька подсыхала на глазах, на круглых серых камешках стремительно пропадали темные ободки. Желтая глина, привезенная на стройку шинами грузовиков и бульдозеров, ссыхалась в комья и рассыпалась в пыль.

Олег сделал еще несколько шагов вдоль стены и по узкой полоске бывшего пляжа все-таки вышел к морю. Зажмурился от резкого удара в глаза, посмотрел снова через прищуренные ресницы. Море не имело цвета, одно слепящее ножевое сверкание. Пронзительно кричащими тенями носились туда-сюда чайки. Небо было ярко-синее. Пахло острым и свежим, как разрезанный арбуз или трава из-под газонокосилки. Весна.

Я не пропустил весну. Но все остальное, кажется, пропустил.

Стена не кончалась на берегу, она уходила в воду, отрезая, словно по линейке, половину обзора — с морем, горизонтом, горами. Как если бы выкололи один глаз, прикрыв глазницу черной пиратской повязкой. Другая сторона пока была: и скалы, и сосны, и пустая беседка. И граненые купола, сверкающие на солнце, все меньшие и меньшие по мере удаления от исходной точки, будто на учебном рисунке перспективы. С ночного самолета они выглядели, будто небрежно брошенные светящиеся четки или демаркационная линия лампочками на карте. Чужеродное вкрапление в знакомый, оптимальный и правильный даже в ночи пейзаж. Но я не мог предположить, что настолько.

Из-за стены доносился равномерный гул; казалось, гудела и сама земля, мелко, чуть ощутимо подрагивая под ногами. Чужая, враждебная конструкция жила, совершала невидимую работу, способную изменить все вокруг, начиная с ландшафта и заканчивая моей собственной жизнью. Не исключено, что именно она производила, гнала бешеными темпами и эту форсированную, противоестественную весну.

Склон, по которому Олег накануне отъезда поднимался лесенкой на лыжах, теперь кричал в полный голос ярко-салатовой зеленью. Если подойти поближе, наверное, можно увидеть невооруженным глазом, как из-под сырой земли прорываются на свет жирные, похожие на запятые ростки, а сквозь жухлую прошлогоднюю траву лезут вверх новые остроконечные копья. Надо будет спросить, что думает об этом Йона. Весна — бонус?

Нужно многих и о многом расспросить. Ближайшее время мне, наверное, только и придется расспрашивать, выяснять, пытаться разобраться. Что, черт побери, произошло здесь за эти несколько дней. Чего ожидать дальше. Удастся ли заново отформатировать мою, похоже, окончательно посыпавшуюся с жесткого диска жизнь.

Этих нескольких дней хватило, чтобы понять: я уже не могу жить нигде больше. Той тесной камерой, щелью, пчелиной сотой, которую мне предлагает прежняя жизнь, удовлетворился бы разве что убежденный узник. И я не успел разобраться, то ли за время моего отсутствия сузилось, стянулось, как пора, мое личное пространство — то ли они живут так все. И я сам тоже так жил.

Все может быть. Но Олег рассчитывал, что возвращается, наконец, домой.

Никакого дома больше не было. Только весна.

* * *

Во-первых, он не угадал с одеждой. До смешного досадная мелочь, задавшая, однако, фальшивый камертон всему, что происходило потом.

Конечно, перед отлетом Олег зашел на погодный сервер — уже из аэропорта, отправив заодно письмо о птенцах. Цифры оказались чуть выше, чем он ожидал, но переодеваться было все равно поздно, да и зримая северная реальность давала свою аберрацию. Ботинки, джинсы, свитер — нормально; пуховик сдаю в камеру хранения, и никаких лишних вещей. Легкая тенниска и сандалии остались где-то за пределами фантазии, я и забыл, что такое носят где-то весной.

Солнце палило. Олег шагал по улице, словно солдат в тяжелой амуниции, инстинктивно выбирая тень и мучаясь совсем уж неуместной, немужской проблемой: зайти в ближайший магазин за барахлом по сезону или потерпеть пока так, к вечеру определенно похолодает? Свитер влажнел от пота, и вместе с тяжелым — сам себе противен — духом от сырой шерсти испарялось то главное, с чем я прилетел сюда. Решимость, настрой, кураж. Способность еще неизвестно к какому, но поступку.

Выяснилось, что она, как и Женька, поменяла мобильный. Олег набрал свой бывший домашний и выслушал ее голос на автоответчике, обвиняющий и требовательный: мол, раз уж вы посмели сюда позвонить, оставляйте свое сообщение после сигнала, а то вам же хуже. Сигнала Олег дожидаться не стал. По крайней мере, квартиру они с Женькой не сменили. И туда придется ехать. Чем скорее, тем лучше.

Но он уже начал выискивать отсрочки, отговорки, оправдания. Начав с одежды — не заявляться же к бывшей жене в таком виде! — истратил пару часов на магазины, после чего заскочил в фаст-фуд пообедать, что в переполненном пищевом аквариуме в центре города оказалось отнюдь не быстро. Затем, сдавшись перед необходимостью принять душ и куда-то деть пакеты с теплыми вещами, долго кружил по городу в поисках приемлемой гостиницы. Наступил вечер, куда более стремительный здесь, чем там, на севере. И все логично перенеслось на завтра.

На первом этаже гостиницы грохотал ночной клуб, мимо проносились по шоссе своры автомобилей, перемигивалась огнями огромная вывеска супемаркета напротив. Хлипкие полупрозрачные жалюзи не обеспечивали ни темноты, ни тишины. А я успел привыкнуть и к тому, и к другому. Привычки сильнее нас, а потому несовместимы со свободой, их вообще не должно быть. Но, черт возьми, я же не собирался возвращаться сюда! Мне есть где ночевать в тишине, с одним лишь неслышным плеском моря за черным окном. Уже само то, что я все-таки приехал сюда — проявление никак не свободы, а полной ее противоположности.

В результате утром Олег проспал, не услышав робкого сигнала будильника с мобилки, в чем, конечно, еще не было криминала, в этом городе все, наверное, дрыхнут без задних ног в воскресенье. Затеял длительное бритье, потом спустился в ресторан позавтракать: у нее никогда не водилось в холодильнике лишних продуктов. Запоздало подумал, что Женьку можно было бы разыскать через институт — но выходные, черт, как они не вовремя, эти выходные…

Город набросился на него, праздный, мельтешащий, вульгарный. Враждебная кислотная среда, безнаказанно находиться в которой можно не дольше, чем под водой — или на воздухе, применительно к рыбам. Вчера я, похоже, перебрал лимит. Если не уехать сегодня… нет, не существует причин, которые помешали бы мне сегодня уехать.