Хаос
Шрифт:
У меня есть два варианта. Я могу повести себя, как взрослая, и извиниться за то, что присосалась к его лицу, пообещать, что это больше не повторится. Или…
— Что случилось прошлой ночью? — Я стону в свою руку, когда слышу, как он садится напротив меня и пододвигает чашку кофе в мою сторону.
Когда Шон не отвечает, я поднимаю голову, чтобы взглянуть на него, и он спрашивает:
— Сколько ты выпила прошлой ночью?
Его щетина стала длиннее, отчего он выглядит еще сексуальнее и растрепанней, чем обычно. Темно-синяя футболка с изображение какой-то рок-группы свободно болтается
— Ну, не знаю. Пять? Шесть? — Я сажусь и подпираю лоб кулаком, чтобы привыкнуть к вертикальному положению. — Слишком много.
Шон изучает меня, потягивая кофе. Его глаза налиты кровью, как, я уверена, и мои, — признак того, что я была не единственной, кто перестарался прошлой ночью.
— Как много ты помнишь?
Всё. Я помню, как его пальцы скользили по моему животу на танцполе, как его бедра двигались вместе с моими. И я помню вес этих бедер в автобусе, то, как они качались между моими.
Это момент истины, и я лгу до конца.
— Не знаю, — бормочу я. — Я… — Бросаю на него самый растерянный взгляд. — Дерьмо. Я что, поцеловала тебя? В Mayhem?
Шон смотрит на меня, потирая мозолистыми пальцами бровь.
— Слегка.
Если это был просто маленький поцелуй, то это платье всего лишь немного коротковато.
— Боже. А что потом? Я была так пьяна, что нихрена не помню.
— Ты перебрала, — говорит он, пока я нервно выдуваю рябь в свой кофе. Затем пропускает все промежуточное и прыгает прямо в конец. — Я привел тебя сюда и уложил в постель.
Значит я не единственная, кто врет. Интересно. Я продолжаю дуть на кофе, пока воспаленный мозг пытается понять, что происходит. Шон лжет, и это либо для того, чтобы избавить меня от неловких воспоминаний о том, что я сделала, либо, что более вероятно, потому что он сожалеет об этом так же сильно, как и я.
Кофе обжигает язык, когда я делаю глоток, но это ничто по сравнению с внезапным ожогом в моем сердце.
— Кто-нибудь видел, как я тебя целовала? — спрашиваю я, и Шон качает головой.
— Если бы видели, они бы что-нибудь сказали. Персик написала мне, спрашивала о тебе, но я ответил, что ты в отключке, и я отвезу тебя домой.
— А они не подумают, что это странно, что ты не вернулся домой вчера вечером?
— Нет, если я скажу, что позвонил той надоедливой цыпочке, которая вцепилась в меня после шоу.
Я киваю и делаю еще один обжигающий глоток кофе, отчаянно желая спросить его, почему он лжет и почему поцеловал меня в ответ. Я была пьяна, но не настолько, чтобы не понимать, что делаю, да и он, по-моему, тоже.
Но думаю, это не имеет значения, потому что какая бы искра ни вспыхнула между нами, она явно погасла.
А может быть, её там и вовсе не было. Возможно, мне все показалось. Может быть, я была именно тем, кем хотела быть — просто горячей девушкой в сексуальном платье.
Может быть, я значила для него не больше, чем та девушка с рыжими волосами, не больше, чем в прошлый раз, когда он заставил меня чувствовать себя так.
Я ненавижу себя за то, что позволила ему. Позволила ему снова заставить меня чувствовать это.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Я опоздала на первую репетицию группы после того, как мы с Шоном целовались в автобусе. Опоздала, но он ничего не сказал. Я не попадала в ритм — он снова промолчал.
Поэтому я начала лажать еще больше. Стала дергать не за те струны и говорить ребятам, что это Шон лажает.
А он продолжал хранить молчание.
Какую бы ложь Шон ни рассказал ребятам о том, что произошло после того, как я затащила его на танцпол в Mayhem, они ему поверили. И какую бы ложь он ни говорил себе, он в неё верил.
Всю репетицию я искала в его глазах хоть какое-то признание. Хотела увидеть, посмотрит ли он на меня так, как смотрел, когда целовал, касался руками, и сердце колотилось в моей груди, но Шон почти не смотрел на меня.
Как будто ничего не произошло — меньше, чем ничего. Он словно забыл, как танцевал со мной, как зарывался руками в мои волосы. Словно я была никем.
Все было так же, как и раньше.
До того, как мы писали песни в моей квартире. До заката солнца на моей крыше. До того, как я клала ноги ему на колени.
И я не осмеливалась никому рассказать о том, что произошло между нами — до этого уик-энда у Ди, когда я случайно проговорилась, что переспала с Шоном в старших классах, потому что больше не могла держать это в себе. Мы были в квартире Ди с Роуэн и Лэти, чтобы помочь ей собрать вещи, — она планировала вернуться домой, — а потом собирались отпраздновать ее день рождения, прежде чем она уедет, и… да, это просто вырвалось.
Девочки на удивление свели свои вопросы к минимуму, но в ту ночь, когда они обе крепко спали в укрытой одеялом крепости в гостиной, Лэти заперся со мной в ванной — в то время как мои штаны были спущены вокруг моих долбаных лодыжек — и поджарил меня, как вареную колбасу. Он держал меня в заложниках до тех пор, пока я не призналась во всех подробностях о Шоне, и только одно мне удалось сохранить при себе: я не сказала ему, что ночь, когда я спала с Шоном в старшей школе, была ночью, когда я потеряла свою девственность.
В ту ночь я почти не спала, а на следующее утро, после поездки в «АЙХОП» за кофе, появились Шон с Адамом и Майком, чтобы помочь перенести коробки Ди из ее квартиры. Шон игнорировал меня, пока мы загружали фургон, и продолжал игнорировать в тот вечер, когда мы все напивались в ее пустой гостиной. Я сидела рядом с ним, и мне казалось, что меня там вообще нет.
Сначала было больно, но потому я почувствовала злость.
— Не могу поверить, что ты назвала его тощим, — говорит Лэти из дальнего угла моей крошечной квартирки.
Я занята тем, что бросаю вещи в сумку, а он изучает мою стену, полную фотографий — моей семьи, больших концертов, на которых я была, группы.
Вчера вечером на дне рождения Ди я сидела рядом с Шоном, немного перебрала с выпивкой и… да, я назвала его тощим. И ткнула его в бицепс, чтобы доказать свою точку зрения, хотя все было наоборот. Я отдернула палец, ненавидя его за то, что он был так чертовски совершенен, что я едва могла это вынести.
Лэти оборачивается и ухмыляется мне.