Хиатус

Медведь хотел обернуться, но только передернулся и вытянул лапы. Сверху в него полетели камни. С перебитым позвоночником зверь уже не был страшен.

Лицо Высокой потемнело, она стиснула зубы. Тяжелая Рука отмечал ее среди других женщин Рода, она могла бы стать матерью его детей.

Окровавленного зверя перевернули на спину. Тяжелая Рука лежал неподвижно. Старейший наклонился над телом, приложил ухо к груди. Махнул рукой. Двое охотников оттащили тело к лесу, бросили на него несколько камней — смутное чувство страха заставило их торопиться, — и вернулись к своим.

Женщины раздували огонь. Еще дымящуюся шкуру сдирали острыми кремневыми ножами. Над костром затрещало, пригорая, медвежье мясо.

Люди Рода праздновали победу.

3

Лишь память о нем,

будто в некоем сне,

наскальной царапиной

ноет во мне.

— Так я представляю себе все это.

Пока Художник, откинувшись на спинку дивана, довольно невежливо курил, Дочь Профессора рассматривала холст. Как все другие в квартире Художника, картина висела, держась на гвоздях подрамником. Холст был прописан тщательно, с той уверенностью, когда пишут с натуры. В фигуре Первого Охотника, занесшего свой топор, было столько первобытной силы, столько свирепости, что гостья чуть было не отшатнулась. Торс, волосатый и короткий, развернут и натянут как лук. И дочь Старейшего на скале. Высокая, с темными сосками грудей, опершись ладонью о камень, следит сверху за поединком. Черные волосы почти закрывают лицо и струятся дальше, по каменному уступу…

Рядом с холстом, в проеме окна комнаты, сверкала на солнце вывеска гастронома, эмаль и алюминий прилавков, автоматы. Контраст был разительный.

— За сколько бы вы продали эту?

Художник покосился на гостью, пыхнул папиросой.

— Тридцатка.

— Я беру этот холст с условием, что вы придете к нам. Я вас приглашаю. — Она улыбнулась. — Отец будет рад.

— Договорились. Я и сам собирался… У меня идея. Догадка, что ли. — Его глаза ожили, испытующе остановились на гостье. Он встал.

Дочь Профессора почувствовала себя стесненно. Квартира холостяка. Диван засален, пружины там и сям выпирают, в углах комнаты мусор, полы не мыты, да и сам хозяин какой-то неухоженный… Ну чем не пещера! С наскальными рисунками. Засучить бы рукава, подоткнуть юбку — и за работу.

Желанье, возникнув, тут же угасло. У самой-то полы кто моет? Нюша. Вот какая нужна ему женщина. Конечно, она, Дочь Профессора, лучше поняла бы его искусство, стала бы подругой его души, может быть, даже соавтором его замыслов, а полы — что ж, полы так бы и остались невымытыми. И все-таки побужденье, о котором Художник и не догадывался, было ей дорого.

— Скажите, вы что-нибудь помните из своих ночных… путешествий?

— Ах, вы про это… — Он снова уселся на диван. — Я, видите ли, циклоид, человек со странностями. Один на целый дом — это не так уж и много. Похожее на «антропоид» или «негроид». Сразу слышно: тысячелетия.

«Он обидчив», — подумала гостья.

— И все же — не помню. — Художник подался вперед, доверительно заглянул в глаза, — Понимаете, было время, казалось, что помню. Вроде бы сон. Громадное дерево, лианы, карабкаюсь наверх, спешу, а снизу будто рычанье. Сказал как-то врачу, А он: «Сомнамбулы ничего не помнят, это доказано. Фантазируете все». С тех пор и не помню. Так спокойнее.

— А все же?

— Спросите у пьяного: помнит? «Нет. Ничего — хоть убей!» А он, подлец, все помнит: и звон стекла, и как в морду кому-то въехал, да вспоминать ему нет интереса. Невменяем, и весь разговор.

— Откуда вы столько знаете о неандертальцах?

— Это, собственно, по заказу музея. Потом увлекся. С тех пор, как начал бродить, — особенно. Почитывал, вашего Профессора тоже. — Ироническая усмешка. — «Сколько знаний стоит на костях!» А что найдено? Три черепных крышки и две челюсти. Что мы знаем о происхождении человека?

— Кое-что знаем.

— Нет-нет, не трогайте! — Художник вскочил, предупреждая ее попытку взглянуть на холст, завешенный сверху газетой. — Пока не надо. Это мое… открытие.

4

Прозревали фантасты, упорствовал Бруно в крамоле.

И сегодня художника смутным сомненьем зажгли:

мы начало берем от амфибий, покинувших море,

или от марсиан, что на Землю, как боги, сошли?

— Скажите, Профессор, как представляют сегодня происхождение человека? Только ли эволюция? — Художник поднес ко рту кусок торта, но видя, что хозяин отвечать не торопится, повертел куском в воздухе. — Рука — это я понимаю. Предок хватал палку, камни, швырял их, расщеплял, просверливал, и вот — рука. А мозг? Неужели — тоже?

Профессор вяло жевал запавшими старушечьими губами, наблюдая, как дочь, ловко орудуя скальпелем, очищала апельсиновый плод. Выломил дольку, поднял редкие брови.

— Видите ли, моя специальность — скифы, тавры. Вам следовало поговорить на эту тему ммм… с Рогинским, например.

«Ну вот, завилял, — подумал Художник. — Нет, брат, не отвертишься».

— А как вы для себя это решаете? Вы лично, Профессор?

Старик бросил на собеседника острый взгляд, в котором, однако, сквозила вежливая благожелательность.

— Что ж, происхождение человека — одна из популярных тем мифологии всех народов. Большинство мифов приписывает человеку божественное происхождение. Христианство, например.

Профессор говорил ровным голосом, не торопясь подбирал слова; он выражал мысль книжно и точно. Чувствовалась уверенность в том, что его не станут перебивать.

— Да-с. Как вы, вероятно, знаете, в эпоху, носящую название плейстоцена, в одно из межледниковий, когда на Земле потеплело, появился Гомо Сапиенс. Наука располагает довольно скудным костным материалом, относящимся к тому периоду. Однако эволюция прослеживается; питекантроп, неандерталец и, наконец, кроманьонец, или неоантроп, человек современного типа. Так что же вас смущает?

— Хиатус.

— Что?

— Хиатус… Так, кажется?

— Ах, зияние. Белые пятна есть во всякой науке. Какое же из них вас интересует?

— Хиатус между неандертальцем и неоантропом.

Отхлебнув чаю, Художник потянулся за новой порцией торта. «Хнатус между неандертальцем; и неоантропом…» Звучит каково! Вот что значит научный термин».

— Обычно словом «хиатус» обозначают другое: недостающее звено при переходе от обезьяноподобного существа к человеку. Весьма вероятно, что от какой-то неандертальской ветви выделилась линия гоминид, трансформировавшаяся в человека, а выделившая ее ветвь зашла в тупик, вымерла или была истреблена неоантропом. Вопрос о времени и месте появления человека современного типа — вопрос достаточно спорный.

Пока Профессор освещал нынешнюю точку зрения на тему о недостающем звене, Художник справился со своим куском торта. «Ах, спорный?! Ну так погоди».

Разливая чай, Дочь Профессора подумала, что вот и в ее жизни — «хиатус»… Все есть: и проблемы, и высокая материя, и умные разговоры, а человека близкого — нет.

Художник слегка откашлялся, подражая Профессору, может быть, бессознательно.

— Когда откопали черепную коробку неандертальца, какой-то ученый предположил, что это череп идиота.