Химерион

Крик распался на множество осколков эха, рухнули со звоном зеркала, люстры, канделябры, все замерли в испуге, поглядывая на двери. Я отбросил кувшин, злорадно растянувшись в ухмылке, подошел к бессмертным.
– Интересно, кто это пожаловал, гость незваный да лютый, иль королевна моя выказывает свое нетерпение? Магистр молчал, я подмигнул невесте, прочтя впервые за все это время полыхнувшую живую искру надежды.
– Что ж, человек я не мучимый гордыней, отворю гостю дверь, а то совсем он осерчает, обиду злую затаит - и пошатываясь, направился к двери, а у самого пятки стыли. То, что находится там, навряд ли увидит во мне друга, оно скорбит о цветке, оно ослеплено горем и яростью, оно будет убивать и крушить. Пятки покрылись ледяною коркою, у двери я совсем оробел, и быть может, порядком струхнул. Была, не была и так всю жизнь, судьба мечется игральными костями, сейчас тот момент. Я взялся за ручку и потянул на себя дверь. Там было утро, холодная предрассветная мгла, багровые камни и ничего ужасного, что наводняло прежние сумерки, да скулил жалобно пес у стены.
– Ох ... ничего себе! Как чуден новый мир - вырвалось у меня, повернувшись к гостям, я остолбенел. Позади кучки перепуганных колдунов возвышался исполин в окровавленных доспехах, в стальных лапищах он сжимал громадный зазубренный топор, приготовившись нанести последний удар. Я так и сел у двери, вытаращившись на все это минутой застывшее, слова вырвались сами собой - Уноси ноги невенчанная!
– и девка стрелой метнулась ко мне. Засвистел топор, срезавший пышную фату да косы, бессмертие разлетелось черепками обожженной глины, рассыпавшись по полу, из-под забрала донесся глухой рык - Цве-тоо-о-к! а топор знай, свое дело, крошил, кромсал все в ужасе снующее подле ног. Палач бесновался, и никакое колдовство не возымело силы над ним. Рушились стены, летела ошметьями плоть, ручьями растекалась кровь. Я чувствовал незримое присутствие еще одной не частой гостьи в этих стенах, имя ей было смерть. Девка добралась до дверей и вцепилась в меня намертво.

– Чего скулишь дурачина лохматая! Свободен же теперь, бежать надобно, покуда зверь этот до нас не добрался - крикнул я псу и тот, вскочив, вовсю пасть возрадовался.
– Дело сделано бродяга, свою скорбь я выплакал. Долг исполнен - и мы помчались со всех ног.

Лучи восходящего солнца добрались и до палача. Доспехи стали плавиться, исходя в черный дым, и вскоре он исчез среди пролитых лучей солнца. Правду сказать мы не были тому свидетелями, наша память лишь сохранила предсмертный рык-стон, чудище печалилось о погибшем цветке, очень уж жалостливо. Даже у меня кольнуло в груди, но что поделать, зло погубило зло, а в сказках это самый подходящий финал, тем более на добрых героях, ни царапины. Что до страданий злодеев, люду, терзаемому ими в прежние времена или сейчас, честно говоря, глубоко наплевать, а мораль извлекайте сами.

Меж тем быв свидетелями такого чудесного избавления, причем наиживейшими из живых, я признаюсь честно, радовались этому спасению, только мы с псом. Вообще-то женская натура или природа может быть познана разумом, но до конца никогда не останется разгаданной и спутница наша ближе к вечеру окончательно надула губы и на расспросы в чем беда приключилась, знай, огрызалась. Лохмач хоть и был псом, что ему до причуд и тонкостей женского характера, а верно подметил, шепнув на ухо - По пустяку осерчала, а выведаем эту причину, глаголю пилигрим, со смеху попадаем. Дулась девка порядком немало, а в конец видно ее злоба и разобрала, началось тут пиление и сверление мозга. Слушать подобный вздор без смеха не представлялось делом возможным, косы, ей утерянные, жалко стало, мол, знак не добрый и все тут, жизнь псу под хвост. Лохмач катался от хохоту.
– Да краса девица, замуж тебе срок подошел. Ох, и будешь ты мужику своему плешь проедать и детишек тебе непоседливых ораву надобно, чтоб ни минуты покоя, иначе беда. Пес чихнул - Эк горе, косы потеряла, так жива на воле, ветром дышишь. Домой возвернешься. Родным, какая радость, да и жених верно имеется.
– Помалкивай грамотей блохастый, мое дело, о чем горевать, а о чем радоваться. Кто ж я теперь? Ишь, как изверг тот обкорнал, едва головы не лишилась, а магистр очень даже интересный мужчина был - и она чуть не разревелась.
– Э, милая погоди, погоди, это что получается?
– А то!
– девка состроила кислую мину.
– Нет мне надобности домой возвращаться.
– А как же отец да мать?
– недоумевая, спросил я.
– А вот так, нет их и точка, сирота я царского роду.
– Ну а добрый молодец с кровью горячей, кто ж он тебе?
– Суженый, которому трон надобен, он то на все пойдет, а моя жизнь пиши, пропала. Упекут в монастырь и сказке конец.
– Ну, это понятно, а про косы чего печалишься?
– спросил ее.
– Отстанешь ты со своими вопросами?
– передразнила она.
– Ладно, заметано. Если в косах вся беда, то пусть. Видно создатель имел особый замысел, когда задумал ваше племя, как-нибудь на досуге надобно обстоятельно обдумать данную проблему. Сердится, ты прекращай, отрастут твои косы и году не минет - пес тоже был согласен с моими словами, а далее шагать стало куда легче, чем прежде.

Время близилось к ночи, и я объявил привал, все ж путешествия по горам отнимают много сил, которые надобно пополнять сытым ужином, но таковой отсутствовал, а на голодный желудок, как известно и ночь длинна. Пес уставился грустным взором обычным, как водится у собак на огонь, зевнул пару раз с тем и уснул, девка ему под стать вскорости тоже клевала носом. Так что в беспокойных остался один я. Сон не шел ко мне, не опутывал дремою. Я подбросил еще веток и как часто это бывает, уставился на огонь. Конечно же, после пережитого не так-то просто прийти к обыденности, она проста, нелепа, веет сном, и если ты действительно знаешь этому цену, то навряд ли сумеешь заснуть. Хотя для говорящего пса или нашей спутницы спасение и есть только слово со значением, которое посредством чуда свершилось, и они мирно спят, но почему, же сон обошел стороной? Дорога на север? Я задумался, следовательно, еще не все. Я предчувствую, что грядут не малые испытания, а это ушло уже в ту область, где обитают истории, сказки дорог. Может поэтому не спится? Для некоторых людей достаточно того что было, я же живу тем, что придет и это не дает покоя, во мне имеется прошлое, но оно лишь история, некая присказка к тому, что началось и не завершится даже после меня. Я посмотрел на своих спутников. Каждый из них найдет свое пристанище, место или дом, где существует конечная точка их дороги. Я же давно обрел свой путь, они вернутся и обретут желаемое, а мне по пути. От посетившей мысли губы тронула легкая усмешка, каждый раз ты находишь ответ там, где он и был, словно позабытую вещь и удивляешься, как так вышло, что раньше его не замечал, а он все время был перед носом. Я зевнул, потянулся, предвкушая, что сон будет сладок, ровен, спокоен и камни ему не помеха. Славное приключение у нас получилось и если завтра приготовит нечто подобное, значит это благословенное завтра, в котором есть азарт и кураж, придающие силы и желание идти навстречу.

Сон мой после густых клубов тумана видно приобрел некую устойчивость, потому как чувствовалось, что на месте у тверди далекой. На данный момент, после всего произошедшего, возникнет отсутствующий пейзаж и припомнится нечто далекое. По малу переходящее в некое и образы. Оно возникнет, и я засвидетельствую своим присутствием то, что в скором времени увижу, чему буду участником или наблюдателем сторонним. Я уже там, я уже здесь.

Был перед глазами храм величественный и древний, чья слава покоилась под сводами его, неведомо было мне, а ступени, ведущие к нему, ничего поведать не могли, ведь пройти по ним мог каждый, кто имеет намерение или вознамерился. Я же просто переминался с ноги на ногу. В этой тишине расстояние утеряло длину со временем и шаг первый последующий, теперь нес в себе значимость сути и веса. Предопределенность прямоты подъема, когда вниз незачем и боязно смотреть, притягательно лишь восхождение, что ждет там? Окажется ли дверь знаковой или не запертой закодированными тайнами пыльной паутины? Я уже шел, не помышляя о возможности вернуться назад, пусть говорят, что там истоки с корнями. Одолеть подъем, а там, быть может, и хитроумный лабиринт познания, да дорога извилистая, полная истин да жизни иной, неизведанной, тропы не хоженые, лестницы золоченые буравящие небо на земле. Ветер, шум прибоя, солнце под крылом орлиным, колесницы богов или тех, кто готов пожертвовать и сойти вниз, созидать борьбу иль войну кровопролитную, нести огонь и дар в груди под сердцем. Их имен нет на слуху людском, а молва там писк мышиный, великим незачем быть еще кем-то, достаточно и этого бремени. Или это шутка, вовлекающая в незыблемое заблуждение и парадокс, парадигма слепых и молчаливых, умеющих слышать, но безмолвных. Они признают правоту голода, они пресытились и забыли, затерялись посреди чистополя. Стоят оскорбленные вкусом ветра о чаде угарном крамолят речами вздорными, когда перевалило за необходимость, стало вдруг мало, возник червь и сужденья.

Я перешагнул ступень последнюю и тишина вмиг отступила. Вытекла воском из ушных раковин, а тут действительно слышен ветер, он завывает собакой у дверей приоткрытых. В храме же служба шла, и с чего я замешкался как тот мнительный дурень. Я вошел, и было вознамерился по укладу привычному осенить крестом себя, да не тут-то было, о чем расскажу по ходу дела. Признаться честно, было чему дивиться да глаза таращить. Прихожане все виду божественного, сплошь величье в сиянье, ноги мои свинцом налились, после безвольно подкосились. Правили службой у алтаря два подлеца мордоворот-Заглот и тучный-Утробник. Людишки так сяк одним словом прозвища, но держали, то царскую осанку, да не по одежонке своей латаной и оспой их рожи были мечены, а с языка, что, ни слово, то брань площадная срывалась. Но паства затаив дыхание каждому слову внимала безропотно, не сон, а анекдотец скверный.

– Мы несем на плечах своих, ваше истинное слово, вы же держите ответ перед людьми! Мы будем вести к свету и только вперед, не щадя никого, скольких еще вы пожалуете нам для утоления аппетита? Невинные боги, ибо трудно отыскать в их совершенстве вину, а невинность и совершенство вполне уживчивы и никогда не вздорят, молча, внимали словам с кафедры. Тучный-Утробник громко отрыгнул - Это не торг! Эй вы, парчовая паства, это требование большего! Мордоворот-Заглот взглядом молнией прошелся по лицам божественным - Надобно поглощение и не малое в количествах. Ваш ответ не робкого десятка избранники?
– уголки огромных губ подлеца растянулись до ушей. Он ожидал из покорного молчания одобрение и согласие.
– Что ж, будем исцелять на рыжих и лысых - тучный-Утробник тяжело поднялся, плотоядно облизнул губы, взглядом выискивая кого-то заранее помеченного.
– Значит так, бабы на право, мужики налево, остальной зоопарк с горы долой, ваше время земное. Пируйте, как заблагорассудится, да как можете - закончил, злобно рыча, мордоворот-Заглот. Боги, храня молчание без единой искры гнева, тут же исполнили приказ. Эк сон чудной, подумалось мне во сне, но я решил и далее держать сторону наблюдателя, имея интерес один суетный, как, же можно поделить богов на рыжих и лысых?

Мордоворот-Заглот хлопнул в ладоши.
– Значится так, господа хорошие. Учитывая всю вашу силищу созидания с разрушением, к тому же немалую инертность созерцателей, что оккупировали древо жизни и впали в летаргический транс. Мы, а в частности, я Заглот и лепший мой товарищ Утробник, вознамерились в который раз расшевелить сонное ваше бытие новым миропорядком игры нехитрой, ролевой, требующей ваших громадных талантов и умственных затрат. Мордоворот-Заглот замолчал в некотором злорадстве оглядывая божественную толпу. Возникла напряженная и этого не скрыть минута ожидания, а после поочередно заговорили эти два отвратных затейника.
– Суть такова, что ее вовсе не существует. Вы исполняете то, о чем пойдет речь далее. Если проще, нам требуется ваше внимание, а также доверие. Итак, исцеление на рыжих и лысых! Этот расклад ясен как божий день на горе заветной в этом храме особом. Бабы будут рыжими, и все вытекающее из этого цвета будет сопутствовать их игре, это дело решенное. Теперь мужики. Конечно, им выпадает роль другая, да мастишка скользкая. Лысые то бишь самые ответственные, безволосые. О, я вижу удивление, посетило ваши светлые головы, народив вопросы там, что ж дальнейшие слова мои, я питаю надежду такую, прольют свет на все темные аспекты суть происходящего. Голоса затейников стихли. Зазвучал орган за алтарем, неся бредовые звуки в нестройном порядке. Сменялись различные октавы, и по концовке была полнейшая какофония сиплого гула, а после все оборвалось. Утробник хлопнул в ладоши и рукой, указав на женскую половину, крикнул - Ты!
– и поманил девицу пальцем. Девка иль баба, только тогда покорны судьбе, когда их супротив воли тянут в противоположную сторону от их грез о счастье. Вот и эта кудрявая, чернобровая, растерявшись, тут же на месте и обмерла, боясь шелохнуться.
– Чего бояться бессмертной богине, тем паче олицетворяющей любовь? Утробник хмыкнул.
– Не любовь ли у руля, не она что ль движущая сила? Он зыркнув на столпившихся мужиков.
– Чего братцы притихли, оробели? Вот любовь, девка во всех отношениях приятная с изюминкой и будет она рыжей. Пусть царит, правит, веселит, утехами балует. Чары наводит - подхватил Заглот.
– А ты владыка всемогущий царства мертвых, парой ей будешь. Лысым станешь. Ну чего вытаращился? Думай лысая башка хорошенько и вдумчиво, тебе далее вести! А чтоб не скучно было, мы третьего в игру введем, и будет это страж хаоса. Живо вышел из строя, покажи свой постный лик! Утробник вынул потрепанную книжицу - А это вам слова, чтоб не молчали. Начнем?

День был долог. Он сплошь состоял из праведных трудов созидания и обещал быть цельным, ведь ты плавил хаос в четкие очертания подобия. Чудо рождения, это сладкое мучение, ты через боль разрешаешься от бремени первого, первозданного, первородного и зришь, умиляясь на подлинное чудо, словно это самая яркая звезда. Наворачиваются слезы, первый долгий день трудов. Настал закат и время любоваться небесной лодкой, в которой рекой времени спускалось великое, еще не знаковое светило. Чудо постепенно угасало, растворяясь тайною ночи и лентою извилистой дороги, которой не спеша шли трое. Тот, кто хотел, та, что могла и нечто таинственное, сродни мигу и мысли, с именем безымянным. Хотевший был преисполнен надежд следующего дня, он витавшим был, та, что могла просто была веселого нрава, потому что, уродилась красавицей и любила играть разные шутки порою злые и бескрылые. Нечто же плелось позади, поэтому видело спины и затылки шедших первыми, хотя данного ему было достаточно.
– Хорошо бы и привал сделать, ногам отдых дать - подумало нечто, сказала та, что могла, и согласился, молча хотевший.
– Сегодня ночью - грезил он, и мечта эта не давала ни сна, ни покоя. Она была рядом, свежа и желанна, она могла. Она подле и ему казалось, что тот мелодичный звон в ушах. Это ее голос, который манил зовом страсти. А нечто, видя или вернее догадываясь о причинах, знало, что он болен, а она исцеление иного рода. Они остановились, расположившись у обочины, разложили костер. Солнце уже скрылось, сошло в омут глубокий и чудо, воцарилась над землею тайна инициирующая обряды не хитрых приготовлений ко сну. Еще все оставалось довольно простым, еще ни одна кошка не путалась меж ног.

Стихли слова, смолкло эхо в храме нагорном. Казалось, свет дня поутих и в этих стенах. Боги не подавали признаков жизни, да и сами они, всей пестрой гурьбою тускло искрились бесформенным скопищем каменьев дорогих, а после все утратило очертания. Словно растворилось в единстве подобий. Призраки дел и блики веры, да затейники, что теперь обернулись кудесниками, волхвовавшими над богонаполненной пустотой, и из этой табакерки могло выскочить все что угодно. Ночь настала, звезды зажглись, и нечего было рукоплескать да горланить затяжным свистом. Ночь и небо, ночь и тишина. Звезды низкою самоцветов, гирляндою бесконечной опоясали это выдуманное пространство. Боги вернулись на время в первичное состояние дремы своей, ни войн, ни молний, ни мира. Была ночь, я когда-то говорил с нею по свойски, а теперь за кулисье темное, следующий акт, ты зритель, жди затаив дыхание.

Утром понимаешь как-то вдруг что путь долог и страшно представить длину жизни твоей. Все то же бесконечное начало скольких дорог все течет за горизонт видимого и предполагаемого я даже не знаю с правой или с левой ноги сделать новый шаг к восходящему солнцу. Среди богов вы сударь останьтесь человеком - пес рыжий чихнул - Верно сказал - он зевнул, потянулся - Что до моей персоны я готов составить вам компанию до более менее подходящей конуры на каком-нибудь милом фермерском подворье. Поверьте сударь мне на слово устал как собака болтать на вашем длинном языке и признаться честно скучаю по обыкновенному собачьему лаю. Эх вы не пес вам не понять - он вильнул хвостом и направился к шумевшему неподалеку водопаду. Проснулась и девица - Ну а вы отрада очей моих перестали губы дуть да серчать попусту? Ты бы спаситель чего умного сказал да предложил мысль какую дельную, а не бередил душу расспросами про мое настроение - ответила девица. Будь по вашему сударыня стану помалкивать. Вот и весь разговор после пережитого, казалось избежали чудом напасти такой ужасной а в радостных один я оказался. Собаке пусть и говорящей конура надобна а девку как не верти свободой и ветром на сторону вольную не сманишь, счастье ей и в склепе смрадном будет очагом домашним.