Холодное сердце
Шрифт:
Поначалу всё это причиняло Петеру некоторые неприятности, потому что бедняки обычно осаждали его дом: отцы униженно просили его, матери пытались его разжалобить, дети клянчили хлеба. Но когда он завёл себе двух свирепых псов, все эти кошачьи концерты, как он их называл, прекратились. Он попросту науськивал на просителей собак, и бедняки разбегались с громкими воплями.
Больше всего хлопот доставляла ему «старуха» — его собственная мать. Когда продали с молотка её дом и двор, она осталась совсем нищей. Никто о ней больше не заботился, и жила она подаянием.
Сын о ней тоже забыл. Время от времени появлялась она перед его домом — старая и немощная,
Каждую субботу, когда она появлялась под окнами, Петер ворчливо доставал из кармана монету, заворачивал её в бумажку и передавал матери через слуг.
Он слышал её дрожащий голос, когда она благодарила и желала Петеру счастья. Слышал, как она, кашляя, прокрадывалась мимо двери. Но думал он при этом только о том, что вот опять даром выбросил деньги.
Наконец ему пришла в голову мысль жениться. Петер знал, что любой отец с удовольствием отдаст за него свою дочь.
Как-то он услышал, что самая красивая и добропорядочная девушка во всей округе — это дочь одного бедного дровосека. Живёт, мол, она тихо, ловко, и прилежно хозяйничает в доме отца, и никогда не показывается на танцах, даже по большим праздникам.
Когда Петер услышал об этом чуде Шварцвальда, он решил посвататься и поехал верхом к хижине, которую ему указали.
Отец прекрасной Лизбет очень удивился, когда узнал, что это тот самый богач Петер Мунк и что он хочет стать его зятем. Старик не стал долго раздумывать — он решил, что все его заботы и бедность разом окончатся, — и дал согласие, даже не спросив об этом у дочери.
Бедной девочке стало в замужестве вовсе не так хорошо, как это ей когда-то снилось. Она понимала толк в хозяйстве, но никак не могла угодить мужу. Лизбет сочувствовала бедным, а так как её муж был богачом, она подумала, что не грешно подать грош бедной нищенке или поднести старику рюмку вина. Но Петер, заметивший это, пригрозил ей:
— Разбрасываешься, словно княгиня! Если я ещё раз такое замечу, познакомишься с моим кулаком!
Теперь, когда Лизбет сидела на крыльце и мимо проходил какой-нибудь нищий, приподнимая рваную шляпу и обращаясь к ней с просьбой, она зажмуривалась, чтобы никого не видеть, и сжимала руку в кулак, чтобы не полезть невзначай в карман за мелочью.
И пошла по всему краю дурная слава о ней: будто красавица Лизбет ещё жаднее Петера.
Один раз сидела она так днём перед домом, пряла и мурлыкала себе под нос песенку. Она была весела, потому что пригревало солнышко, а господин Петер ускакал в поле на своей лошади.
Она радовалась, что сидит дома одна…
Как вдруг она видит бредущего по дороге старичка. Он несёт на плече тяжёлый мешок, и ещё издали слышит она его прерывистое дыхание.
Сочувственно глядит на него фрау Лизбет и думает о том, что тяжело ему, бедному, нести свою кладь.
Старичок кряхтит всё ближе и ближе и, поравнявшись с фрау Лизбет, чуть не падает под тяжестью мешка.
— О, имейте сострадание, госпожа! Дайте мне всего лишь глоточек воды! — говорит старичок. — Я совсем выдохся и не могу идти дальше…
— Но в вашем возрасте нельзя таскать такие тяжести, — отвечает
фрау Лизбет.— Да, если бы я не должен был просить милостыню, чтобы продлить свою жизнь… Ах, такая богатая, знатная госпожа, как вы, не поймёт, как тяжко быть нищим! И что значит глоток свежей воды в такую жару!
Услышав эти слова, побежала она в дом, схватила на подоконнике кружку и наполнила её водой.
Но, подойдя к старику и увидев, как он безнадёжно сидит на своём мешке, она почувствовала к нему острую жалость. Фрау Лизбет вернулась, наполнила кружку вином, положила сверху большой ломоть хлеба и вынесла старику.
— Вот, — сказала она с улыбкой, — глоток вина полезнее воды, ведь вы такой старый. Пейте не спеша и закусывайте хлебом…
Старик с удивлением смотрел на неё, пока его глаза не наполнились слезами. Он выпил и сказал:
— Давно уже я постарел, но мало видел людей, которые так чистосердечно дарят! Ваше сердце не останется без награды…
— Награду она получит сейчас, не сходя с места! — раздался рядом страшный голос, и оба увидели Петера с красным от злости лицом. — Моё лучшее вино ты выливаешь нищим! Даёшь пригубить мою кружку бродягам! На! Получай награду! — И он с размаху ударил её по голове кнутовищем…
Каменное сердце не знало сострадания!
Но когда Петер увидел, как Лизбет упала, он, казалось, пожалел о случившемся и наклонился, чтобы посмотреть, жива ли она.
И тут старичок сказал хорошо знакомым Петеру глухим голосом:
— Не тронь её! Ты растоптал лучшую розу Шварцвальда! Никогда она больше не расцветёт…
Петер побледнел как снег:
— Ах, это вы, господин гном! Ну что ж! Так, видно, должно было случиться! Надеюсь, вы не донесёте на меня в суд?
— Несчастный! — сказал гном. — Другой суд, более страшный, ждёт тебя! Суд твоей совести! Ты продал своё сердце злу!
— Если я его и продал, то никто в этом не виноват, кроме тебя, старый скряга! Ты заставил меня искать помощи у другого!
Едва произнёс Петер последние слова, как маленький Стеклянный гном стал расти и раздуваться: глаза стали величиной с тарелки, а рот превратился в раскалённую печь, в которой бушевало пламя. Как подкошенный упал Петер на колени! Даже каменное сердце не спасло его от страха. Железными когтями вцепился ему лесной гном в затылок, поднял, перевернул в воздухе, как кружит ветер сухие листья, и так швырнул его оземь, что затрещали рёбра.
— Земляной червь! — загрохотал гном. — Ради этой бедной женщины, которая тебя любила и которая накормила меня, я даю тебе ещё восемь дней сроку! Если ты не обратишься к добру, я приду и сотру тебя в порошок…
Был уже вечер, когда прохожие увидели Петера Мунка, ничком лежащего на земле.
Они перевернули его с боку на бок, стараясь узнать, жив ли он, дышит ли. Наконец кто-то принёс воды и брызнул ему в лицо.
Петер глубоко вздохнул, застонал и открыл глаза.
Долго молча смотрел он вокруг, а потом спросил про фрау Лизбет.
Но никто не знал, где она.
Петер поблагодарил соседей за помощь.
Он вошёл в дом и огляделся: но и дома жены не было. Не было её ни в погребе, ни на чердаке.