Хорошо, что вы пришли...

Сколько их прошло мимо Людмилы Васильевны за эти годы по коридорам больницы, сидело рядом на утренних пятиминутках, стояло в операционной… Рыженькие, брюнетки, русые, расторопные и медлительные, любознательные и равнодушные. С некоторыми она воевала, некоторых любила, но каждой пыталась внушить:

— Ты — операционная сестра. Как ты можешь смотреть в сторону, когда хирург работает? Ты должна раствориться в нем, угадывать, идти за ним, нет, не за ним, а впереди. Ты обязана знать ход операции. А что для этого нужно? Знать анатомию. Иметь память. Концентрировать свою волю. Ни одной посторонней мысли… Зачем тебе эти локоны над лбом, кому ты здесь хочешь понравиться — убери лохмы, завяжи косынку пониже. А маникюр никак нельзя, решительно…

Они появлялись поначалу неопытные, росли на ее глазах, превращались в толковых опытных сестер, а для нее все равно оставались "ее девочками".

И сюда, в ее комнату, приходили поболтать, посоветоваться. Иногда поплакать, взять денег взаймы. Была она им, одним словом, старшим другом: сама откровенничать не любила, сплетен и пересудов не переносила, но для доброго, душевного разговора можно было к ней прийти в любую минуту.

Только вот на днях забегала одна молоденькая:

— Ой, Людмила Васильевна, для чего вам этот голыш на диване? Какая у вас уютная обстановка… Это для внуков?

— Что ты? Какие у меня внуки? У меня не было детей…

Девушка, вертя головой, все жадно рассматривая, беспечно воскликнула:

— Я и сама не хочу детей… Фигуру не хочется портить. Мы с Мишкой то на танцы, то на каток…

— Ты с ума сошла, — прямо в ужас пришла Людмила Васильевна. — Какая же семья без детей? Если хочешь знать — это главная боль моей жизни, что не было детей. Но ведь на мою молодость война пришлась, а ты что… Это пустая жизнь, когда нет ребенка…

— Вы мне откройте секрет, Людмила Васильевна. Почему вы такая замечательная? У вас был идеал в жизни для подражания, да?

— Идеала, может, и не было, а на хороших людей мне везло. Ну, и книги, конечно…

Уже уходя, девушка спросила:

— Я думала, вы счастливая, семейная. А вы вот как, одинокая… А ведь симпатичнее и веселее вас во всем оперблоке нету…

— Надо уметь себя держать, — сказала Людмила Васильевна.

— Говорят, даже книга такая есть, в Таллине вышла, "Правила хорошего тона", вы читали, да?

Людмила Васильевна усмехнулась:

— Нет, такую книгу я не читала…

Да, так же, как к людям надо выходить умытой и причесанной, так и свои печали не надо никому навязывать.

Это ей Ирина Богачева недавно напомнила:

— Ты, Люда, всегда умела вселять бодрость в других, как будто тебе самой легче, чем всем… Доставим, бывало, с передовой раненых, какой-нибудь молоденький солдатик сидит, бледный, от страха трясется. А ты выходишь из операционной, спокойная, сверкаешь своими глазищами: "Кто это у нас тут носом хлюпает, а ну, смелей, веселей гляди, милый. Ты же парень, а не девка". Он, бедняжка, хоть через силу, да улыбнется. Ты всегда жизнерадостная, Люда.

— Это хорошо или плохо?

— Замечательно…

— Есть оставаться жизнерадостной…

И как бы в подтверждение этого своего шутливого обещания, Людмила Васильевна, продолжая перебирать письма, читает в новогодней открытке пожелание Макса Поляновского, журналиста и писателя, который работал в войну в их дивизионной газете:

"С новым годом, мой фронтовой товарищ, милая Людмила Васильевна!.. И пусть еще много десятилетий сопутствуют Вам неизменные для Вас — хорошее настроение и жизнерадостность. Другой мы Вас не знаем".

"Но я-то себя знаю и другой, — думает Людмила Васильевна. — Сегодня я другая. Сегодня тоскую от того, что сдаю дела Шурочке, то есть, конечно, Александре Павловне, подвожу черту под важным этапом жизни". И опять она возвращается мыслями к тому, что, кажется, только вчера было начало, был военный городок в Уручье, была любовь с мужем, волосы без седины, была операционная сестра Мария Александровна, которая учила ее работать…

"Как вас зовут, милочка?" — спросила тогда Мария Александровна и посмотрела пристально, чуть сощурив под сведенными бровями зоркие глаза.

Она была полная, с пышными седыми волосами, уложенными в старомодную прическу. А халат такой белый, такой накрахмаленный, блестящий.

— Так как же вас зовут, милочка?

— Так и зовут, — не поняла Людмила Васильевна.

— Как — так?

— Ну, Мила, Милка… муж зовет Милочка…

Старуха засмеялась:

— Муж, а мне показалось, что совсем молоденькая… — и тут же стерла с лица улыбку: — Маникюр придется убрать, — брезгливо сказала она. — Смыть. Волосы все под косынку. Запомни — в операционной стоять молча. Как будто тебя нет. Но хирург должен чувствовать, что ты здесь и верить тебе…

Как внимательно она учила, как терпеливо… И, действительно, как счастлива была Людмила Васильевна, когда старшая сестра впервые разрешила ей самостоятельно подать хирургу инструмент.

Домой вернулась в тот день потрясенная. С порога закричала мужу:

— Он взял из моих рук скальпель…

— Кто?

— Профессор Хазов.

— Ну, ты многого достигла, — посмеялся муж. — Ай да умница…

— А как же, — удивилась Людмила Васильевна. — Мария Александровна осталась мной довольна. Профессор Хазов, это же такой важный профессор, а и то побаивается Марии Александровны. Клянусь. Она такая требовательная, такая непреклонная. Я тоже буду такой…

Муж уточнил, стараясь по привычке во всем разобраться досконально:

— Какой — такой?

— В ней, как бы это выразиться, есть хирургическая идеальность. Вот именно — идеальность…

Она и в часть к ним приезжала потом, милая Мария Александровна, когда у них бывали сложные операции, опекала Милочку. Придирчиво проверяла — все ли готово, обо всем ли позаботилась молодая сестра. И доктору из санчасти говорила строго:

— Будьте взыскательны. Милочку вы мне не балуйте. Я знаю, что она станет отличным работником…

Вот вчера это было, только вчера, а завтра пятиминутку с персоналом уже проведет новая старшая сестра Александра Уханова. Мысленно Людмила Васильевна за Шурочку продумывает все, что будет завтра. Как она расставит сестер по операционным, как будет сама помогать профессору. Она невольно думает словами Марии Александровны — я знаю, что Шурочка станет отличной старшей сестрой.

Вчера и завтра. А в "сегодня", выходит, уместилась почти вся ее, Милочкина, жизнь. С бурями и затишьями, с тяжелыми годами войны, с адаптацией в мирной жизни, с огромной общественной работой. Теперь ей предстоит заново осваиваться с новыми своими обязанностями, с новым коллективом.