Хоть потоп !
Шрифт:
– И земная слава?
– Ах, как вы злопамятны! Черт с ней, с земной славой! Хотя я от нее не намерен отказываться. Знаете, куда я пойду первым делом? К академику Чхеидзе. Три года он терпел мою лабораторию. А ведь я сам от него ушел. Озлился и ушел. Я приду к нему и скажу: по справедливости вы должны стать моим соавтором.
Гадкий утенок. И почему она никак не может разглядеть в нем лебедя?
– А ваш приемник?
– спросила она.
– Вы его покажете Чхеидзе?
– Я его покажу вам. Вы будете первая, кто его увидит в работе. И тогда вы мне поверите.
Когда
– Вы двухкопеечные монеты принесли? Мне их много надо. Штук пять.
Лера высыпала ему на ладонь кучку монеток, и он быстро сжал пальцы, словно поймал муху.
Лера попрощалась с ним. Не выпуская монет, он протянул ей кулачок.
– Погодите, вы же главного не знаете, - сказал он вдруг.
– Мой приемник работает. Всегда работает. И пока я был здесь, он тоже работал. Это очень смешно. И он настроен на биоволны моего мозга. Их можно определять, как отпечатки пальцев. Вы придете, когда меня будут выписывать?
– Обязательно.
– Это самое главное. Важно, чтобы я на обратном пути не попал под машину. Понимаете?
– Нет.
Суслин вдруг подмигнул ей.
– Неужели не поняли? Мой приемник соединен с металлическим ящиком, в котором хранятся все мои работы, все расчеты - все. Если мой мозг прекращает посылать биоволны, включается цепь, это элементарно, и в ящике все сгорает. Я бы умер, и не осталось бы ни строчки. А впрочем, никто бы не стал их искать. Только об этом никому ни слова.
Я вам доверяю.
И он почти игриво погрозил ей пальцем.
Ну и дурак, бормотала про себя Лера, спускаясь по лестнице, ну и дурак. Господи, какой он весь изломанный!
– Девушка!
– остановил ее гулкий бас.
– Вы меня?
Ее догонял объемистый врач с черным каракулем волос вокруг блестящей лысины.
– Это вы навещали Суслина?
– Да, - сказала Лера.
– Где же вы раньше были?
– Я только два дня назад узнала, что он здесь.
Лера чувствовала себя смертельно виноватой.
Врач схватил ее за руку.
– Поймите меня правильно, - ворковал он, не без удовольствия разминая в руках пальцы Леры.
– Суслин - моя гордость. Восемь минут клинической смерти.
– А он мне ничего не сказал...
– Он и сам этого не знает. При его нервном состоянии, бесчисленных комплексах и маниях... я бы никогда не осмелился. Когда-нибудь потом, когда он будет вне опасности, мы порадуемся вместе. Восемь минут - и никаких последствий.
Этот разговор тут же вылетел из памяти. Впрочем, этому было вполне прозаическое объяснение. Лерин взгляд упал на настенные круглые часы. А часы показывали половину восьмого. Дома голодные Олег и Мишка, которые не представляют, куда девалась их жена и мать. А ведь она должна еще купить чего-нибудь на ужин.
Навестить Суслина Лера не собралась, но обещание встретить при выписке выполнила. Даже успела купить букет сирени, чем привела Суслина в полную растерянность, потому что он совершенно не представлял, что положено делать с букетом, некоторое
время держал его как веник, словно намеревался подмести им вестибюль больницы, потом вернул его Лере и успокоился. Он был явно взволнован, и в этом не было ничего удивительного.В такси он спросил:
– А вы знаете, не исключено, что я побывал на том свете.
Он уколол Леру настороженным взглядом.
Какая я дура! Гулкий бас доктора зазвучал в ушах. Ведь Суслин был восемь минут мертв. И если железный ящик не плод его тщеславного воображения - все сгорело! А сейчас он увидит, и в его состоянии...
Ну что делать? Везти его обратно в больницу?
– Ничего страшного, - услышала Лера свой собственный жизнерадостный голос.
– Вы же живы. Восстановить куда проще, чем изобретать вновь...
– Вы же ничего не понимаете!
У двери он сунул ей в руку ключ, сказав:
– Мне вредно волноваться.
Дверь отворилась. Не раздеваясь, он бросился в единственную комнату, помесь неустроенного холостяцкого логова и лаборатории, опрокинул стул, откинул локтями руки Леры, старавшейся его удержать или поддержать, и ринулся к приборам, громоздившимся на длинном, во всю стену, столе. Он долго возился с задвижками и запорами черного ящика, из которого, подобно разноцветным червякам, лезли во все стороны провода. Время ощутимо замедлило ход, и Лере казалось, что он уже никогда не сможет этот ящик открыть - и лучше бы, чтобы не смог, потому что она понимала, что, если Суслин - не сумасшедший, в ящике ничего нет.
Тонкие пальцы Суслина замерли над ящиком. Они дрожали. Суслин обернулся к Лере и сказал тихо:
– Может, вы, а?
И тут же поморщился, охваченный негодованием к собственной слабости, и рванул крышку.
Лере не было видно, что там, внутри. Она шагнула, чтобы заглянуть Суслину через плечо, но он уже запустил обе руки в ящик и, вытащив пригоршню черного пепла, с каким-то мрачным торжеством обернулся к ней.
– Ну вот, - сказал он, протягивая вперед руки и держа пепел бережно, словно птенца.
– Вы же видите!
– Может, что-нибудь осталось?
– сказала Лера.
– Осталось! Температура восемьсот градусов! Осталось... Ничего не осталось. И не могло остаться. Вы вот не знаете, а я почти восемь минут был на том свете. Меня реаниматоры зачем-то вытащили, до сих пор гордятся, а скрывают, берегут мои нервы. Мне санитарка рассказала. Что же, вы полагаете, восьми минут было мало, чтобы принять сигнал?
– Так вы знали?
Лера открыла сумочку. Куда же она сунула валидол? Ведь специально клала валидол...
– Иначе бы не просил вас со мной поехать. Обошелся бы. Знал и трясся.
– Успокойтесь, - сказала Лера. Вот он, этот проклятый валидол.
Теперь надо заставить его принять таблетку.
– Мы все восстановим.
– Восстановим, восстановим... Разве в этом суть? Чем, вы думаете, я занимался последние две недели в больнице?
Он метнулся к своей сумке, рванул "молнию" так, что она чуть не вылетела из швов, пепел кружил по всей комнате, словно после большого пожара. Лера сказала, протягивая ему таблетку: