Храм ночи

«Неужели, Кром, ты даешь мне высшее благо — погибнуть под хладной сталью в славном бою, а не доживать свой век гниющим, выжившим из ума старикашкой, в насмешку над предками?»

Тут и там за спинами напирающих врагов мелькал орлиный профиль Хвата, но виртуозного порхания голубоватых восточных клинков больше не было видно — атаман командовал. И король отдал ему должное — командовал он толково. Пытавшихся выйти в тыл «эйнхериям» и взять их в волчье кольцо, Хват отогнал едва ли не пинками.

Северяне двинулись к опушке, когда из леса в них ударил целый залп арбалетных болтов. Потом еще один. И только когда пятеро оставшихся в живых детей Севера и Конан достигли спасительных кустов и папоротников, мешающих прицельной стрельбе, разбойники окружили их.

— Молодец, бандитская рожа! — едва ли не с восторгом прокричал Конан, перерубая древко направленной в Хольгера рогатины.

Вынырнувший откуда-то сбоку Иллиах принял на шлем удар топора, грозивший перерубить Конана пополам. Шлем слетел с головы молодого киммерийца, он покачнулся, и Конан поддержал своего телохранителя.

— А ну, посторонись, рыжебородые! — раздался боевой клич последнего в отряде ванира.

Последнего, ибо Браги уже принадлежал стае «неистовых Детей Грома»: выкаченные красные глаза, брызжущая из оскаленного рта, нет — пасти, пена, грузные, на первый взгляд неуклюжие, немилосердно топчущие землю косолапые шаги…

Конан отпрыгнул от своего бывшего охранника, словно на него едва не наступил сам Кром, попятились и остальные «эйнхерии», и берсеркер обрушился на разбойников.

Это было похоже на бойню. Конан один раз видел, как росомаха, раненная сторожем, перемахнула через забор загона в каком-то гандерландском селении и опустилась на свои кривые лапы прямо среди овечек. И прошла сквозь целую отару, рвя и терзая, разрывая и топча, до изменившегося в лице сторожа.

В короткой ее шее торчали уже три стрелы, однако лишь копье молодого киммерийца спасло тогда гандера от неминуемой страшной смерти. Нечто подобное он наблюдал и теперь. Браги шел сквозь шайку разбойников один — приближаться к вооруженному «сыну грома» без риска попасть под его неприцельные удары нечеловеческой силы вообще невозможно.

Да и не нужно — какой глубины бы ни был строй врагов и из кого бы он ни состоял, берсеркер все равно пройдет насквозь, оставив за собой красную просеку с валяющимися по краям изуродованными телами. Вот только выжить у него нет никакой возможности. Правда, его жертв это не спасает никоим образом. Тело Браги уже было пробито двумя копьями едва не навылет (попасть в «Сына Грома» легче легкого — они не уклоняются от ударов и вообще не защищаются), левая кисть болталась на каких-то красных лоскутьях, перерубленная топором, а по груди шли алые росчерки мечей, обнажившие белые ребра в красных потоках — однако, пока продолжалась медвежья неторопливая походка, рубил и меч берсеркера, и эти удары не в силах был отразить ни один мужчина в целом свете. Оставалось только уворачиваться и сторониться, ожидая, когда из многочисленных смертельных ран вытечет вся кровь и неистовый дух ледяных гигантов покинет израненное тело. Потеряв за несколько мгновений семь или восемь бойцов, разбойники так и поступили. Их свора раздалась, как стая гончих пред натиском матерого кабана.

Браги, сделав еще несколько мелких шагов, будто медведь в балагане, спешащий за угощением, нелепо махнул окровавленным мечом и упал на колени. За его спиной неслышно скользнула сверкающая чешуей змея — Хват поднял сабли, замерев на миг. Замерли и все остальные при виде одного из самых величественных зрелищ со дня сотворения мира — Браги задрал кверху оскаленное лицо и взвыл, долго и протяжно.

Конан почувствовал, как на лице его выступает холодный пот, а меч в руке дрожит, как лист в осеннем лесу. Холодный, бездушный, нечеловеческий вопль прокатился вокруг и растаял где-то над болотами на немедийсной стороне, дух ванира Браги влился в легион «Детей Грома» у престола Ледяных Гигантов, и восточная сабля хлестким движением отделила мертвую голову от мертвого тела. Рыжая борода еще не коснулась окровавленного мха, как Хват метнулся вперед, и Конан увидел блеск голубоватой туранской стали возле своего лица.

Вновь зазвенели клинки и послышались дикие крики. Схватка переместилась дальше вглубь леса, а обезглавленное тело стоящего на коленях «эйнхерия» осталось у опушки.

Собрав все свое некогда грозное умение, Конан отбил стремительную, словно бросок кобры, атаку разбойника и, улучив мгновение, прислушался. Или ему показалось, или сквозь лязг сражения он различил звуки боевого рога и топот копыт?

Вновь голубоватым огнем сверкнули сабельные лезвия, хлестко рассекая воздух в волоске от горла киммерийца, и Конан прыгнул вперед, рубя крест-накрест перед собой. Этот двойной удар — самый, пожалуй, распространенный в бешеной сабельной рубке к востоку от моря Вилайет, однако нанести его громадным аквилонским клинком кроме Конана могли очень и очень немногие. Хват, без сомнения понимавший толк в сабельной рубке, мгновенно и инстинктивно перекрестил пространство перед собой таким же движением, только быстрее и легче — защита «крылья махаона». Так назвал ее салтанапурский поэт и воин Розиль Великолепный, учивший юного киммерийца благородному искусству игры клинков в те времена, когда чешуйчатый атаман еще ходил под себя и мучил кошек. Легкие изогнутые сабли легко отвели два удара тяжелого меча, не стараясь с риском сломаться встать на пути сверкающей стали, а сопровождая их, с «чувством залипания», как учил Розиль. Но третий удар киммерийца — плашмя по лбу, с короткого расстояния, с которого невозможно нанести толковый рубящий, достал-таки Хвата. Голова его дернулась и откинулась назад, увлекая все тело… и упавшего главаря разбойники закрыли своими телами.

Конан перебросил меч из онемевшей от усталости правой руки в левую и приготовился к броску, собираясь прорваться к атаману и добить, когда прямо перед ним вдруг пронесся всадник, на скаку подняв на пику одного из разбойников. Умелым движением всадник перекинул бездыханный труп через ближайшие кусты, высвобождая древко, пока конь его плясал, крутясь, перед Конаном и «эйнхериями», заслоняя короля от врагов. Опомнившиеся разбойники кинулись врассыпную, вслед за ними пошли, выскакивая из чащи, Черные Драконы. Конан отбросил меч в сторону и сел прямо на окровавленную землю. Тело было словно налито расплавленным свинцом, руки онемели, казалось, что открылись все шрамы от бесчисленных ран прошлого, такая боль пронзила тело некогда неутомимого бойца.

«Кром, еще пара взмахов, и меч сам бы вылетел из рук. Давненько я так не рубился, разрази меня гром».

С глаз медленно сходила кровавая пелена, начали дрожать руки — верный признак того, что навалившаяся вмиг усталость скоро схлынет, оставив ломоту в костях и желание пить и пить, лежа головой в водоеме, словно стигийский аллигатор.

— Эй, кто-нибудь может двигаться, нордхеймцы? — крикнул король, не поворачиваясь.

— Из всех рыжебородых тут один Эгиль, да и у того ухо топором снесли, жалко не оба. А Хольгер развесил сопли по соснам, — мгновенно вырос рядом Иллиах.

Его великолепная черная грива, восхищающая столичных дам, облепила изуверскую, неестественно белую от природы физиономию, отпугивающую их же.

— На кого ты похож, киммериец, — сквозь зубы проговорил Конан, начиная подниматься, кривясь от боли во всем теле.

Иллиах ладонью убрал гриву, и король увидел, что левый глаз «эйнхерия» перечеркивает алая полоса. Из-за обилия крови, заливающей всю личину, трудно было разглядеть, прошел ли рубец прямо по глазу, или удар был поверхностный.

— А что там с Хольгером? — ворчливо осведомился король, обозревая место сечи.

— Уж если такой сопляк, как Иллиах, остался на ногах, то уж я как-нибудь сумею служить и далее моему повелителю, пусть даже и без зубов, — послышался явственно шамкающий бас ветерана-асира.

Эфес атамановой сабли действительно вышиб у него пригоршню зубов, и рот пытавшегося улыбаться Хольгера брызгал кровью так, что Конану пришлось посторониться.

— Кром, вот цена этой победы — гора мертвецов, один «Сын Грома» где-то в небесах, десяток зубов, выбитый глаз, и, насколько я понимаю, ухо?

— Э, нет, мой король, — пробурчал угрюмый побратим ставшего берсеркером рыжебородого, старательно прилаживая полуоторванное левое ухо на его законное место. — Эта рвань дерется, словно стая шлюх из портового борделя в Кордаве, где бравые аргосские корсары провели седмицу, заплатив оплеухами, — мне все пуговицы с кафтана пооборвали, и вот… — Он скривился, перематывая голову тряпицей, извлеченной из недр необъятного кафтана, который Эгиль как раз перед выездом из Тарантии выиграл у Иллиаха в кости.