Храни меня под сердцем

Их переживания легко понять. Зная заранее, какая ждёт судьба в ближайшие месяцы, они были готовы пойти на риски ради спасения ребёнка, которого совсем не знают. Однако, после появления на свет ещё одной нераскрытой души, на какое-то время, осчастливившие родители позабыли о цели эксперимента. Здесь, как в глобальной пищевой цепи, рано или поздно, всевышняя сила, в лице невоспитанных людей в зелёной униформе, заберёт крошечное счастье, которое ждали всю жизнь. В забытой местности, куда не доставали даже слабые радиосигналы, так поступали абсолютно со всеми. Решив наградить дитя необычным именем, родители ухаживали и следили за обузой. Мать вскармливала девочку грудным молоком, пока то неожиданно не закончилось. Тревожный, как ночной кошмар в суровой реальности, звонок заставил вернуться в пучину отчаяния и страха молодых людей. Им не удалось распробовать послевкусие счастья, что побывало в руках чуть больше двух месяцев.

Крепко, но нежно поседевшая юная женщина держала крошечный свёрток, откуда доносился слабый писк. В метре на полу, прижатый лицом к сырому линолеуму, лежал возлюбленный. Его хрипы, судорожные вздохи и кроткие сопротивления не удручались успехом, а наоборот, усугубляли положение. Трое мужчин, полностью покрытых пахучей, плотной тканью, протягивали ненавистные ладони к тому, что когда-то было частью женщины. Действия незнакомцев аккуратны, можно сказать, осторожны. И пока мать осматривала всех нападавших, один, особо незаметный охранник оторвал от груди малышку и убрался прочь. Озверев на месте, за несколько ударов сердца в груди, родители переменились. Их злость и ненависть направилась на людей, что пытались вытиснуться из крошечной комнаты, как засор в старой трубе жилого дома. Тыча электрическими палками, нещадно вырывая волосы, они не прекращали оборону яростных бестий, что не желали отдавать своё сокровище. И пока преимущество оставалось на стороне людей в униформе, окружающие смеялись и радовались, будто посетили представление цирка. Стёртые, напрочь, глаза, отёкшие, лукавые улыбки дёргались на искусственных лицах, что окружали несчастных родителей. И пока девочка плакала, носом водя по мокрой простыне, ища тёплую руку матери, прозвучал выстрел. Душераздирающий крик, наполненный злобой и безумием перетёк в тихую боль, угасающую вместе с яркими, зелёными глазами.

Но это вовсе не конец, как вы можете подумать. Внутри маленького свёртка, что свободно умещался в одной руке, лежало нечто живое и очень тёплое. Огонь, благодаря которому девочка жила, не позволил покинуть наш мир тогда, когда, казалось бы, не оставалось ничего более. Они оторвали от материнского тепла, намереваясь сделать нечто ужасное. Люди, что тщательно изучали каждый сантиметр мягкого тела, отдали ребёнка на попечительство местного научного гения. Именно он создал первый документ в честь необычной девочки с ярко-красным камнем в груди.

– Босс, куда её девать то? Она мне все пальцы обсосала уже, – сдирая влажную маску с лица, пожилой охранник невысокого роста с грубым, хриплым голосом обратился к вышестоящему персоналу.

– Ты держишь, возможно, самую дорогую вещь, созданную в стенах этого воистину волшебного места, идиот. Я заполняю важные бумаги, – смачивая пальцы перед перелистыванием страницы, помпезный парень с явным облысением что-то напевал себе под нос, пока внимательно обдумывал некоторые детали дела, – помёт: второй; вес: семь килограммов триста граммов; прививка: антирабический иммуноглобулин, АДСМ; имя: объект двести шестьдесят один; кличка… как ты говорил, она её называла?

– Ха…Харухира, наверное, надо пересмотреть запись видеокамер.

– Харухира, значит, – возвращаясь к кипам заметок и бумаг, парень изменился в лице, – в ясли её. И отдай рыжей эту бумагу, пусть заполнит остальное.

– Она, кажется, есть хочет…

– Говори всё нянькам, не мне. Первый день что ли работаешь здесь? – сотрудники распрощались на недоброй ноте, однако, их взаимоотношения – пыль на нашей непротоптанной дороге из сорняков и мусора.

Хочу рассказать немного о жизни человека, который совсем не знал, о нашем мире. Всё своё свободное время проводила взаперти с другими детьми, находясь в комнате с идеальным освещением и одной прозрачной стеной. В группе, в которой Харухире пришлось прожить какое-то время, находилось ещё двадцать таких же обречённых. К своему триумфальному выпускному дожили всего шесть особей. Их не били, не издевались над ними, не дарили им любовь и заботу, не целовали перед сном на прощание. Отданное в когтистые лапы судьбы, молодое поколение читало протёртые книги, играло с воображаемыми друзьями, пыталось наладить отношения с злыми, порою, жестокими или чересчур равнодушными, нянечками. И когда возраст подрастающего поколения медленно перевалился за порог двух лет, за детьми пришёл их лысый надзиратель, не видавший в лицо ни одного из своих подопечных. Выстроив в ряд всех мальчиков и девочек в одних трусиках, он, с той же отвратительной привычкой, облизнул палец липкой слюной и перевернул страницу дела.

– Двести шестьдесят первый, – на презренный, строгий голос отреагировала рыженькая полная дама с красивым шёлковым фартуком на груди.

– Вот она, маленькая, – подталкивая птенчика вперёд, она слегка нагнулась, чтобы поправить свисающую прядь неухоженных волос с левого глаза.

—Я вижу. Дохлая, – засовывая папки обратно в подмышку, мужчина присел на колено, подтащил к себе крошечное тельце рывком за руку, поправил РМО и включил налобный фонарь, мыча что-то невнятное под нос, – почему не постригли?

– Что? – блуждая в собственных мыслях из наслоившегося страха и неизвестности, женщина среднего возраста покачала головой.

– Почему не постригли говорю? Или это парик? – схватив матёрую прядь не расчёсанных, прямых волос, надзиратель дёрнул в сторону.

– Что вы делаете? Ей же больно! – падая вниз к девочке, нянечка принялась бережно тереть то место, где концентрация неприятных ощущений была максимальная. Но ребёнок терпел, лицо, полное безразличия не выдавило ничего, только скупая, прозрачная слеза стекла незаметно по красненькой, пухлой щеке.

– Странно. Неважно, налысо постричь всех, немедленно, – раскрывая челюсти ребёнка, мужчина заглянул в полость рта, уши, ноздри и перешёл на глаза. Правый удалось осмотреть, хоть мужчине что-то в нём не понравилось, он всё же промолчал, – почему она левый закрытым держит? Ячмень?

– Нет, её осматривал участковый врач. Со зрением всё в порядке, только зрачок какой-то странный.

– Да, вижу. Это впервые, надо зафиксировать. Почему вы раньше не сказали? Вам разве не вбивали в бошку, что всё необычное нужно докладывать?

– Простите, мы не думали, что она доживёт до выпускного.

– Помимо длинных седых волос и синдрома кошачьего глаза было что-то ещё?

– Она не разговаривает.

– Совсем?

– Даже не пыталась.

На этом закончился этап перевода девочки во взрослую группу, откуда нет пути обратного.

В скором времени новым домом стала небольшая комната с синими изрисованными стенами, коричневым, местными выдранным, линолеумом. Помещение требовало ремонта: краска, из-за сырости и спёртого воздуха, давно вздулась, угол прогрызли крысы, повсюду лежал их помёт и куски шерсти, побелка местами пожелтела и тоже сыпалась. Мебель, которой сильно обделили, не восхищала. Скрипучая, металлическая кровать, деревянный стол с минимальным набором книг, которые не изменятся в течение десяти лет, и биотуалет – всё, что имела комната. Из одежды в личном пользовании была, видавшая лучшие года, блузона и плотные, вязанные носки, что прослужили пару месяцев, не больше. Какое-то время девочку даже не посещали мысли о том, что где-то может быть лучше. В её скромном пенале из оторванной ткани и проволоки лежало четыре цветных карандаша и зажим под грифель, которым она училась повторять буквы из приевшихся книг и журналов. Когда рука уставала от частого писания, девочка прислушивалась к внешнему миру, запертому от чужих, любопытных глаз. Где-то вдали кто-то вечно ногтями ковырял бетонную стену, другой лизал облупившуюся краску. Невыносимые крики звучали каждый третий день, тогда вылезать из-под кровати совсем не хотелось. И только громкие шаги медсестры заставляли малышку выбраться наружу.

Каждый месяц сильно отросшие, порою до пяти сантиметров в длину, волосы обрезали под корень большой, громко рычавшей машинкой, оставляли небольшие ранки возле мягких ушек и шеи. Ещё чаще девочку навещали охранники, их она узнавала по мерзким, лязгающим шагам, доносящимся из начала коридора. Незваные гости меняли сортир, заставляли девочку прижиматься лицом к стене, чтобы та не предприняла никаких лишних действий в сторону громадных мужчин с электрическими палками. И даже таким безнравственным гостям Харухира была рада, ведь в последствии её картонное одиночество превращалось в бесконечную агонию боли. Мечта о спокойном времяпрепровождении – самая яркая звезда разума. Приблизившись к порогу в восемь лет, девочка стала ещё желаннее. В перечень процедур вошли инъекции, которых боялись даже взрослые. Со временем предплечья и бёдра стали походить на разорванную мишень для дартса. Порою, медсёстры не дожидались скорого восстановления тканей, образования шрама, и кололи туда, куда залезала пяти кубовая игла. Им становилось всё труднее и труднее попадать в вены, поэтому иногда, для внеплановых процедур, использовали шею, заднюю сторону колена и нижнее веко. Нарастая с годами сильнее, шрамы срастались, перекрывали друг друга, напоминали клубок паутины. Тогда девочку вводили под общий наркоз, засовывали трубку толщиной с большой палец и вводили препараты напрямую в желудок. С каждым годом процедуры менялись, учёные изощрялись, чтобы использовать организм по максимуму, проверяя повышенную регенерацию тканей, ногтей и волос. Испытывая каждой клеткой тела гнев чистилища, девочке приходилось спать стоя.