Хватка

Никто и не думал останавливать расходившуюся госпожу. Здесь, в цивилизованной Европе, за долгие столетия инквизиции людей приучили к тому, что казнь, это просто бесплатное и угодное богу, завораживающее зрелище. «Если бы господь противился этому, — считали трусливые зрители и их предки, — он просто не допустил бы подобного».

Фрау Шницлер продолжала бить несчастного Петруху даже, когда он перестал двигаться. Но именно тут явил себя бог! Неким чудесным образом орудие казни, палка, впитавшая в себя кровь ни одного десятка жертв, многие из которых расстались с жизнью, сломалась, развалившись на два одинаковых, остроконечных куска.

Бесновавшаяся госпожа, заметив это, отбросила одну половину в сторону, а второй попыталась проткнуть бесчувственное тело свинаря, но мокрое от крови дерево, как видно устав служить недобрым орудием, выскользнуло из рук фрау Зельмы и запуталось своим расщепленным концом в ее мокрых, растрепанных волосах. Со стороны это походило на какое-то колдовство, чем больше фрау старалась выпутать эту острую щепку из своих волос, тем больше та в них запутывалась. Наконец, совершенно обезумев от злости, вдова стала рвать из образовавшегося колтуна непослушное древко вместе с волосами. Вот тут-то, наконец, сердобольные женщины из наемных, подбежали к ревущей, словно раненная корова госпоже и, успокаивая ее, тетешкая и вздыхая, повели к усадьбе.

Оставшиеся на хоздворе люди озирались по сторонам. Никто из них не спешил броситься на помощь к окровавленному славянскому мальчишке. Да и надо ли? Не он первый, не он и последний. Странно было другое, сейчас не хватало чего-то такого, что появлялось всегда, при мало-мальски напряженной ситуации на территории усадьбы. Да, точно! Ни во дворе, ни у ворот не было ни одного солдата. Зато на парковых аллеях и на дороге, проходящей вдоль дома госпожи, двигались танки и другая бронетехника. Красноречиво переглядывающиеся берлинцы поняли — это не к добру.

И вдруг из-за угла появился Клим. Заметив распластавшееся у тачки, окровавленное тело, он побежал к нему, чуть не пританцовывая от радости. Было что-то звериное, леденящее душу, в том, как легко и с удовольствием забрасывал великан на плечо свою очередную жертву. Люди, глядя на это, чувствовали, как у них на загривках шевелились волосы. «Понес еще одного утопленника в свою навозную яму», — холодея от ужаса, думал каждый из них.

Проспавшейся госпоже о том, что Клим уволок труп свинаря к себе в яму, доложили только утром. Она вначале засуетилась, тут же велела послать кого-нибудь за палачом, но потом, поразмыслив, остановила посыльного. Голову овдовевшей племянницы Георга Августа Эдуарда а фон Шницлера вдруг занял другой важный вопрос: куда подевался караул от ее ворот? Поднявшись на второй этаж, она набрала номер приемной дядюшки и попросила соединить с ним. К счастью высокопоставленный родственник оказался на месте.

— Зельма, детка, — вместо приветствия начал успокаивать ее родственник, — пойми, это война. Ты знаешь, когда мне вчера сообщили о гибели Фридриха, я порывался тут же приехать к тебе, но задержали дела. Сейчас такое творится…

— Я вижу, что творится, — глядя в окно и гневно сжав тонкие губки, с трудом сдерживала себя вдова, — где мой караул? Или в случае гибели офицера, его жена перестает быть немкой?

— Милочка, — со вздохом ответил дядюшка Георг, — наверняка твой караул сейчас там, где и все солдаты фюрера.

— А где сейчас, интересно знать, все солдаты фюрера? — легкомысленно и с вызовом спросила Зельма.

Дядя Георг был намного благоразумнее взбалмошной племянницы. Он тихонько откашлялся и ответил:

— Они, детка, охраняют мир и покой Берлина.

— Я вижу, как они его охраняют, — вспылила его родственница и сказала то, о чем лучше было бы промолчать, — весь Тиргартен в руинах, а город! Во что превратился наш город?

— Зельма!!! — не сдержавшись, выкрикнул дядя, а подобное с ним случало очень редко. — Замолчи! …Иди лучше побей кого-нибудь, глупая девчонка…

Он отключил связь. Вдова, слегка испуганная тоном дядюшки, положила трубку, подошла к окну и стала смотреть на то, как в старом, уютном парке, жгли костры и рыли окопы сотни солдат. «Неужели русские дойдут и сюда?» — с ужасом подумала Зельма, вспоминая убитого накануне свинаря и ежась при одной только мысли о том, чтобы бить кого-то из тех самых русских, что уже стоят под стенами Берлина…

Петрок очнулся. Где-то рядом гудела печь, на потолке плясали сполохи огня, было уютно и жарко. Он лежал на длинных, от стены до стены, нарах в домике Клима. Хозяин сидел у открытой топки на служившем ему табуретом деревянном ящике с немецким орлом. Отсвет углей делал его недоброе лицо демонически красным.

— Очнулся, бродяга? — тихо спросил великан, встал и подал Петрухе большую железную кружку. — Пей. Тебе надо много пить. Это отвар. Горчит немного, но так и должно быть, иначе не поможет.

Петрок припал губами к бортику посуды и стал жадно глотать теплое, горьковатое питье. Оказывается, он очень хотел пить…

— Ты кто такой? — вглядываясь в перепачканное разводами засохшей крови лицо юноши, вдруг спросил «Топляк».

— Как кто? — не понял вопроса Петруха. — Свинарь. Ты же знаешь.

— Это знаю, — с какой-то затаенной опаской кивнул Клим, — ты лучше расскажи, откуда и кого ты принес сюда? …Чего вылупил глазенки? Кто сидел в тебе спрашиваю?

— Сидел?

— Да сидел, — подтвердил «Топляк», — до того, как ты ввалился в жар. Стало тебе худо, он и вышел. Видно понял, что в таком состоянии твое тело не выдержит двоих. Светлый Дух, сильный, …могучий.

— Ты его видел? — удивился Петрок.

— И видел, — криво улыбнулся Клим, — и слышал. Голос у него тихий, как шелест падающих листьев. «Пришел мой час», — говорит, и поплыл куда-то через стену к парку.

— Дядька Клим, — опустив взгляд, со страхом, тихо прошептал Петрок, — ты…, ты не мог его видеть.

— Отчего ж не мог? — спокойно поинтересовался тот.

— Мой дед говорил, что видеть Духов могут только просветленные люди…

— А я, стало быть, не просветленный? — хитро сощурил глаз «Топляк».

— Ты, дядька Клим, только не обижайся, …столько в своей яме душ загубил…

— Я и тебя загубил, — не дал ему договорить великан, — чего глазами хлопаешь? Для всех в усадьбе так и есть. Два дня тому, после того, как фрау укатала тебя своей палкой, я на виду у всех взял тело убиенного и унес к отстойникам. Зная меня, каждый теперь скажет: «утопил Клим в яме еще одного горемыку». Но ты ведь жив?

Петрок кивнул.

— Так и многие другие живы, — снова усаживаясь к печке, и подбрасывая в нее дров, продолжил «Топляк». — Хотя, конечно, вместо этих живых, пришлось прибить и потопить других. Что страшно? — замечая, как напрягся юноша, подмигнул ему Клим. — Так было надо, браток. То, что немцы возили сюда на захоронение своих, неугодных Гитлеру только нам на руку. Нужных союзу людей мы спасали, а я вместо них, переодев в их одежку, убивал и топил тех немцев, кто особенно старался в лагерях или гестапо. Наши уже давно орудуют с местным подпольем тут, в пригороде. Выследят кого надо, колом по голове, в мешок и ко мне. Заберут ночью тех, кого надо спасти, а этих выродков, что из охраны лагерей или из лабораторий, обливаем кислотой и в яму. Но то все …без надобности тебе, и не интересно мне. В жизни людей вообще мало интересного, куда как больше притягательного в смерти. …Так что за Дух, из тебя вышел, парень? Где ты его подцепил?