И.О.
Шрифт:
Сначала все шло хорошо. Алексей Федорович чувствовал, что постепенно вокруг него образуется круг верных друзей и соратников, на которых можно опереться в работе.
И вдруг появилась Воронцова.
Собственно говоря, она не появилась. Голова знал, что в одной из лабораторий работает над важной проблемой профессор Воронцова Валентина Сергеевна, 1912 года рождения, женского пола, русская, имеет научные труды, за границей не была, партийных взысканий не имеет. Конфликт начался в тот день, когда Алексей Федорович, знакомясь с работниками института, вызвал профессора Воронцову к
Когда Валентина Сергеевна вошла, Голова отметил про себя, что она баба ничего, хотя немножко худовата и платье на ней слишком яркое для руководителя спецлаборатории. Но ему даже понравилось, что Воронцова спокойно поздоровалась и не стала сразу говорить, что она, мол, рада познакомиться, что наконец-то они дождались нового директора и что она, де, чувствует, что они сработаются.
— Вы просили меня зайти? — спросила она.
И хотя Алексею Федоровичу хотелось сразу поправить ее, сказав, что он не "просил зайти", а "вызывал", но он промолчал и показал рукой на стул.
— Садитесь…
Воронцова села, а Алексей Федорович, перед глазами которого лежало ее личное дело, пытался незаметно разглядеть ее имя и отчество. Он не видел, что Воронцова, от внимания которой это не ускользнуло, улыбнулась.
— Расскажите, Валентина Сергеевна, в общих чертах, над чем работает ваша лаболатория.
Воронцова, как показалось Алексею Федоровичу, чуть вздрогнула, внимательно посмотрела на него и как-то странно прищурилась.
— Последние пять лет мы занимаемся проблемой полупроводников.
В те годы полупроводники были еще далеко не так популярны, как сейчас, когда любой шестиклассник вам легко объяснит, что такое транзистор и триод.
— Пять лет!.. За такой срок, товарищ Воронцова, можно бы проводниками и в целом заняться…
Валентина Сергеевна встала, подошла к столику, на котором стоял графин, и стала наливать в стакан воду. Руки у нее дрожали.
— Газеты выписываете, товарищ Воронцова? — вдруг спросил Голова.
Казалось, что по бледному, красивому лицу Воронцовой пробежала какая-то судорога страдания. Валентина Сергеевна молчала.
— Так. Не желаем, значит, отвечать?.. Ну что ж, отложим разговор на другой раз… Вы свободны, товарищ Воронцова…
Валентина Сергеевна быстро пошла к дверям, но вдруг повернулась, посмотрела прямо и открыто на сидящего за столом директора. Глаза у нее были опять веселые и ясные.
— Древние полинезийцы, — как будто задумчиво сказала она, — считают, что боги сделали людей из глины. И характер человека зависит от того животного, чью кровь примешали к глине. Кровь крысы делала человека вором, кровь змеи — предателем, кровь орла означала мужество, гордость… С этой точки зрения к глине, из которой сделаны вы, подмешали, по-видимому, кровь индюка…
Так началась война между ними. Средства в ней были разными.
Воронцова действовала старомодным и малодейственным методом выступлений на собраниях, летучках и в печати. Голова применял современное мощное оружие доносов и провокаций. Бой был неравным: шпага против заявления в местком. Однако Воронцову свалить было не так легко. Даже Геннадий Степанович Осторожненко ничего не мог сделать, хотя вызывал Воронцову
несколько раз, после чего она обычно получала бюллетень на три дня в связи с обострившейся сердечной недостаточностью.Попытка уволить Воронцову "в связи с ликвидацией лаборатории" не привела ни к чему; из Москвы пришла такая решительная телеграмма, что Голова понял: дезавуировать Воронцову надо только основываясь на ее мировоззренческих ошибках.
И вот, наконец, сегодня долгая борьба завершилась его победой. Доклад несколько раз прерывался аплодисментами, собрание приняло развернутое решение. Воронцова молчала.
Алексей Федорович с удовольствием принялся за бутерброды с семгой, ибо от идейной борьбы, как известно, можно проголодаться не меньше, чем от вольной борьбы или от самбо.
Переселенский вошел в кабинет без стука.
— Ну, поздравляю, поздравляю! Все только о докладе и говорят!
И хотя оба они знали, что доклад написан Переселенским, они делали вид, что не знают этого, и долго обсуждали сегодняшнюю конференцию.
В разговоре с начальством Переселенский всегда умел находиться на той грани панибратства и почтительности, которая свидетельствует об отсутствии какого бы то ни было заискивания и одновременно говорит об уважении. Иногда он даже переходил с начальством на "ты", правда, делалось это всегда как бы в пылу разговора, что можно было принять и за оговорку.
Голова пододвинул к Переселенскому бутерброды и, чувствуя сейчас особое расположение к этому человеку, сказал совсем уж по-свойски:
— Спасибо тебе, Аркадий Матвеевич!
И, покачав головой, с ласковой начальнической укоризной добавил:
— Уж больно много ты мне этого Маяковского повставлял… Я прямо язык чуть не сломал…
Аркадий Матвеевич понимающе улыбнулся и развел руками:
— Номенклатурному работнику без Маяковского никак нельзя. Несолидно…
Аркадий Матвеевич вытащил из кармана блокнот, некоторое время перелистывал странички, создавая естественный интервал между частным дружеским разговором и деловой частью.
— Значит, так. Ближайшие ваши выступления я набросал: на ученом совете, на закрытом партийном собрании, потом тут писатели вас приглашали…
— Писатели? — удивленно переспросил Голова — Это зачем?
— А они любят встречаться. У них на это специальные средства есть. Не пропадать же им…
Голова засмеялся и с восхищением посмотрел на своего заместителя по хозяйственной части.
— Я их и не видел сроду, твоих писателей!
— У писателей выступать просто, — заметил Переселенский. — Сначала скажете, что они оторваны от жизни, а потом — что они в долгу перед народом…
Беседа могла бы и затянуться, если бы ее не прервал осторожный стук в дверь.
Голова нахмурился. Он не любил, когда сотрудники приходили со своими просьбами в неурочное время.
В кабинет вошел старик в пиджаке, напоминавшем модную когда-то толстовку, в плохо отглаженных брюках и белоснежной рубашке, с галстуком, завязанным толстым, бесформенным узлом.
Сравнительно быстро для своих лет он пересек кабинет, приблизился к Голове и посмотрел на него с нескрываемым любопытством.