Идеальная мишень

— Что? — Она не поняла, почему он задержал ее. Они обычно общались на английском либо итальянском, сейчас крикнул по-итальянски, чтобы она сразу же все поняла.

— Ты что, — спросила она, чуть краснея, — тебе неприятно, что я рядом?

— Да нет же, — он повернулся к ней, — нет…

— Тебе неприятно, что я навязываюсь? — сникла она.

— Ты не поняла, глупышка, — он протянул ей руку, — дотронься до воды.

Только осторожнее. И все сразу поймешь.

Она протянула руку. И, взвизгнув, убрала ее.

На девичьем лице появилась улыбка. Ее улыбка, которая так ему нравилась. В ней было нечто загадочное и немного вызывающее. Обжигающая смесь женского изящества, дразнящей откровенности, мистической тайны, присущей каждой женщине, и почти материнского понимания. Он убавил напор горячей воды и протянул ей руку…

Потом ужин долго остывал на столике, который так и остался у двери. Он даже не заплатил официанту чаевые, расписавшись на бланке ресторана и добавив чаевые в сумму счета. На часах было уже восьмое апреля, шел первый час ночи, а они все еще, забыв про ужин, любили друг друга. И говорили. И снова были вместе. Еще через час она поднялась и посмотрела на изумительную панораму, открывавшуюся из окна номера.

— Как же здесь красиво, — протянула она задумчиво, глядя на другой берег.

— Ты так и не была в городе, — напомнил он ей.

— Мы встретимся здесь еще раз, и тогда ты мне покажешь город, — сказала она, не оборачиваясь. Лунный свет высвечивал изящную фигурку на фоне звездного неба и разноцветных огней берега, сливавшихся в феерически прекрасную картину.

— Хорошо, — прошептал он.

— Я все время хочу у тебя спросить, — произнесла она, не отрывая глаз от мягких волн Босфора, — кого из композиторов ты любишь? У тебя есть любимые композиторы?

— Штраус, например, — сказал наобум. — А почему ты спрашиваешь?

— И все?

— Нет, конечно, нет. Моцарт, безусловно. Брамс… Это самые любимые.

— А из итальянцев тебе никто не нравится? — ревниво спросила она, оборачиваясь.

— «Риголетто»… «Аве Мария» Верди, «Севильский цирюльник» Россини.

— У Россини нет такого произведения, — лукаво улыбнулась она.

— Как это нет? Я слушал эту оперу в «Ла Скала».

— Нет, — продолжала настаивать Джил, — хочешь поспорим?

— Ага, — вспомнил он, — у итальянцев она называется «Альмавива, или Тщетная предосторожность».

— Тебе никто не говорил, что ты поразительно образован? — фыркнула она.

— У меня появляется комплекс неполноценности.

— Еще Рахманинов…

— Это русский композитор, — вспомнила Джил, — говорят, что он гений.

— На Востоке тоже был свой музыкальный гений, — пробормотал он, — и он, пожалуй, мой самый любимый композитор. Эту музыку я слушал с детства.

— На Востоке? — удивилась Джил. — Как его звали?

— Узеир Гаджибеков.

— У тебя есть его записи?

— Конечно. В следующий раз я привезу тебе их.

— А из современных? — продолжала допытывать она. — Или ты любишь только классиков?

— Ллойд Уэббер, Франсис Лей, Нино Рота. Достаточно, ты проверила мою эрудицию или собираешься задавать еще вопросы?

Она замолчала, снова поворачиваясь к нему спиной.

— Ты знаешь, — вдруг сказала Джил, глядя на Другой берег, — я была у гадалки.

Он всегда относился с большой иронией к подобным вещам. С его-то рациональным умом!

— И что она тебе сказала? — В его голосе, очевидно, проскользнула насмешка. Она чуть наклонила голову.

— Не смейся. Я была у гадалки впервые в жизни.

На этот раз он промолчал. Она наклонила голову еще ниже, словно положив ее себе на плечо.

— Гадалка сказала мне, что я люблю необыкновенного человека. И она сказала, что я могу родить ему сына. Нет, она сказала не так. Она сказала, что я хочу родить ему сына.

Он приподнялся на локте. И долго молчал. Это был тот редкий случай в жизни, когда он не знал, что ответить.

— Ты простудишься, — сказал он, и слова ушли куда-то в сторону.

Она вскинула голову, по-прежнему стоя к нему спиной.

— Иди сюда, — позвал он, — расскажи мне подробнее, что тебе сказала гадалка.

Джил повернулась к нему. Он не мог разглядеть выражение лица женщины.

Луна освещало ее теперь со спины. Она сделала несколько шагов к нему, села рядом.

— Это серьезнее, чем ты думаешь, — печально произнесла Джил.

— Что случилось?

— Отец спрашивает меня, почему у меня нет постоянного друга. А я не знаю, что ему ответить. Мы всегда были с ним так дружны.

— Ты не хочешь говорить ему про меня?

— Не знаю. Я не знаю, что именно говорить и как об этом говорить. Когда мы с тобой познакомились в Лондоне, все было так естественно, так просто. А сейчас я не знаю.

— Тогда не говори, — рассудительно произнес он, — может, это и к лучшему. Рано или поздно мы все равно…

— Не надо, — она приложила свою узкую ладонь к его лицу, — не нужно ничего говорить. Пусть никогда не будет «поздно». Пусть всегда будет «рано».

— Если хочешь, я могу прилететь к тебе в Рим или в Лондон, — предложил Дронго, — и ты меня познакомишь со своим отцом. Хотя я считаю, что этого делать не нужно.

Рука соскользнула с лица. Она вздрогнула.

— Почему?

— У нас социальное неравенство, — пробормотал, улыбаясь, Дронго. — Ты итальянская аристократка, а я почти… по-русски есть такое слово «бомж», что переводится как «без определенного места жительства». Я человек, лишенный Родины.

— Я видела твою московскую квартиру, — сказала она с явным вызовом, — это у вас называется «бомж»? И потом, у меня тоже нет постоянного места жительства. Я живу то в Лондоне, то в Риме, то в Милане. Почему ты улыбаешься?

— Ну как тебе объяснить, что такое «бомж». Тебе будет трудно встречаться со мной. Очень трудно. Мы слишком разные, Джил. Я и раньше честно предупреждал тебя об этом. Кроме того, моя профессия не позволяет мне надеяться на стабильные заработки. Я всего-навсего частный эксперт. Пока есть нужда в моих услугах, мне оплачивают расходы. Через несколько лет они могут не понадобиться и тогда, возможно, мне придется сдавать свою шикарную квартиру, чтобы как-то свести концы с концами. Я неустроенный человек, Джил, и, по большому счету, жизнь у меня не сложилась.