Идеальные поломки

Совместная – и последняя – поездка Адорно и Кракау-эра на юг состоялась после долгих неурядиц. Наконец Адорно телеграфировал: «БУДУ ГЕНУЕ МИРАМАРЕ СРЕДУ ВЕЧЕРОМ – ТЕДДИ»²⁵. После встречи с Беньямином в Неаполе друзья продолжили путь на Капри и в Позитано. Здесь Зон-Ретель познакомился с Адорно и Кракауэром и впервые узнал об Институте социальных исследований, основанном в 1924 году во Франции.

Адорно в своей миниатюре «Рыбак Спадаро» описывает каприйца в красной шапке, ветхой накидке, с окладистой бородой, который дружески болтал с Лениным²⁶.

Кракауэру Позитано не особенно приглянулся. Поросшие кустарником руины, как бы возвратившиеся в лоно природы, виделись ему «отвратительным конгломератом»: «Ужас не покидает цивилизованный рассудок», а «осыпающиеся проломы так и втягивают в себя <…>. Каким-то колдовством веет от этого места»²⁷, олицетворяющего «Швабинг и Аскону» для «молодых бонвиванов обоих полов»²⁸.

Всяческие «призраки, богема, люди разной степени неопределённости»²⁹, «показушные вертопрахи», «изгои», «конченые личности» и «ожившие мертвецы»³⁰ – все эти персонажи в его глазах выглядели как победители, отхватившие какой-то приз.

Ill

Такие деревни, как Позитано, или города, как Неаполь, досконально исследованные кошками и почтальонами, простому любящему взгляду пришельца предстают как «чудовищные конгломераты»³¹: сближение имеет свои границы. Беньямин остановился как раз перед ними, когда вступил в «колючий лес остроугольных лунных теней» между руинами домов в Позитано и подошёл близко к «магическому кругу»³². Умолчать о границах – значит сотворить из деревни буколическую идиллию, прорвать их силой – не значит от них освободиться. Клавель попытался усмирить этот хаос архитектонической тотальностью сотворённого им мира коридоров и пещер. Но от этого он сделался не «владыкой вселенной», как изготовитель сливок из рассказа Зон-Ретеля «Транспортная пробка на Виа Кьяя» (с. 33 наст, изд.), а превратился в одержимого, застрявшего внутри своей паутины, которую так и не успел доплести до конца: работая над планом по возведению или, лучше сказать, пытаясь угнездить в нужном месте «последний» яйцевидный купол, он остановил жизнь собственной рукой.

Итальянская пекарня. 1910-е

Тому же незатейливо любящему взгляду Неаполь видится бурлящей красочной жизнью, дающей проникнуть в бездну без особого риска – покуда человек уверен, что в порту его поджидает корабль на Капри или Позитано: «Легко любить Неаполь с моря»³³.

Пекари Неаполя. Ок. 1904. Фото Уильяма Германа Рау

Чтобы разомкнуть «магический круг», заключающий сокрытое, чтобы вступить в него через «незримую дверь», «тайные врата для посвящённого»³⁴, потребен критический взгляд. Всё, написанное Беньямином о Неаполе³⁵, а также три новеллы Зон-Ретеля, помещённые в этой книге, обличают именно такое приближение к этому городу.

Рассказ Беньямина разворачивается на фоне раскалённого города, лишённого покоя и тени, города, чей поначалу непроницаемый хаос отнял много времени у Беньямина с его «исключительно индуктивным способом»³⁶ ознакомления с новыми местами. «Скалистый» город, лабиринт без спасительного центра, окрашенный серым: «красный цвет, или охра, здесь – серый; белый цвет – тоже серый. И совсем серым всё это выглядит на фоне неба и моря»³⁷.

Общество, координирующей основой которого является товарный обмен, столь же мало готово терпеть выходки и эксцессы, как и разного рода отклонения. Неаполь его к этому вынуждает: «Бедность вызывает растяжимость границ»³⁸. Замкнутая система была прорвана. «Пористость… закон этой жизни»³⁹. Проницаемость, обеспеченная этой пористой материей, не была равномерной, она скорее сказывалась на связях между частным и общественным, на «новых и непредвиденных сочетаниях»⁴⁰, которые беженцы с севера уже не застали у себя на родине, но которые, впрочем, и здесь на юге при ближайшем рассмотрении обнаружили внутреннюю противоречивость своих крайних проявлений: жизненной пестроты и принудительного социального контроля. Дотошный наблюдатель обнаружит здесь «не девственный рай, но скорее отсутствие такового»⁴¹, а «молчаливый анархист»⁴² увидит в анархизме красноречивом «отражение своего воедино собранного внутреннего Я»⁴³.

IV

Замыслом рассказов «Транспортная пробка на Виа Кьяя», «Идеальные поломки» и «Восхождение на Везувий» (1926) Зон-Ретель обязан своим друзьям, знакомым и товарищам по литературно-философскому цеху: Беньямину, Кракау-эру и Адорно. Кракауэр также помог разместить «Идеальные поломки» в газете «Франкфуртер Цайтунг». В этих этюдах описан анархический образ жизни Неаполя и упорное сопротивление неаполитанцев социальному давлению со стороны Церкви, каморры и техники. Зон-Ретель наполняет понятие взаимопроникновения эмпирическим материалом. «В новых, непредвиденных сочетаниях»⁴⁴ проникают друг в друга частное и общественное, сельское и городское (вспомним коров, обитающих на пятом этаже жилого дома), профанное и священное (образы Мадонны на неаполитанских улицах, украшенные лампочками, продолжавшими гореть, когда в остальных местах электричество давно вышло из строя), праздники и будни (когда в определённых кварталах, и только в них, справлялись праздники местных святых). Даже государственные законы перемешивались с не менее суровыми правилами каморры (Зон-Ретель настойчиво подчёркивает это, описывая свадьбу юного каморриста), а отпор строгим законам товарообмена набирает силу. Это сказывалось прежде всего в панибратском отношении к технике и святыням капиталистического товарного общества, господствовавшим в Неаполе 1920-х годов вопреки рудиментам феодального порядка.

Та же беспечность отличает неаполитанца и в его обращении с техникой. Такова его нещадно-ласковая эксплуатация механизмов в точном соответствии с инструкцией, ведущая к быстрому износу. Это вероломство неаполитанец обращает в свою великую удачу: он спасает обломки от разрушения, творит из них новую вселенную и тем самым достигает «утопически-всевластного бытия». «Колдовство, однако, всегда бывает обезоружено тем, что механизм ломается»⁴⁵. Поэтому в Неаполе «механизмы <…> не могут образовать цивилизационного континуума, к чему они предназначены: Неаполь оборачивает их лицом вспять»⁴⁶.

Если меланхолический творец аллегорий придаёт новое значение обломкам распавшегося мира, то отнюдь не меланхолический неаполитанец собирает из этих обломков новое функционирующее целое. И подобно тому как абстрактная составляющая товарообмена, которая, по Зон-Ретелю, гнездится не в головах участников этого обмена, но как реализованная абстракция становится частью их действий, так же и вновь создаваемый мир неаполитанца не является мыслительным продуктом, но представляет собой результат необходимого действия: неаполитанец – это творец реализованных аллегорий.

Этот процесс не распространяется на гигантские сооружения, такие как железные дороги, и на вещи, такие «как электричество, которые в принципе нельзя испортить»⁴⁷. И точно так же он обрывается в сетях вроде телефонных и таких чудесах света, как кибернетические аппараты, которые можно вскрыть лишь ценой их полного разрушения. Исчезновение из обихода обломков, применимых для дальнейшего использования, знаменует конец этой утопии. Сегодня мы находим её следы уже не в чисто выметенных центральных улицах и площадях городов, но разве на окраинах, в странах «третьего мира» или на отдалённых Эгейских островах, где профанные грузовики, как божественные посланцы товарного мира, всё ещё наделяются именами святых.

Впрочем, Зон-ретелева Filosofici del rotto⁴⁸ заканчивается сразу на границе с анекдотическим. Если в реальной жизни взаимопроникновение выступает как стратегия выживания, то красочные её примеры заслоняют от рассказчика нищету, лишённую имён и красок. К тому же в Неаполе, где жизнь прорастает прямо на улицах и площадях, это очевиднее, чем где бы то ни было, и нигде этот пагубный синтез духа и денег так не бросается в глаза, как в городе, где финансовые учреждения называются Banco di Santo Spirito. Интерес вызывает то, что может быть спасено умом и мужеством «маленьких людей». «Целое» можно разглядеть, лишь забравшись на кратер Везувия.

Непокорённая и непокоримая природа – предмет описания путевых заметок «Восхождение на Везувий». Это не та природа, что вознаграждает за разрушительность, присущую городу, она сама разрушительница – такой она была, во всяком случае, пока Везувий был активен. Но разрушает она не так мрачно и безжалостно, как разрушают общественные отношения, – вулкан берёт скорее звуками и красками, даже серый цвет пепла «светился серебром, словно живой, к тому же лунное сияние придавало ему тончайший оттенок розоватой лазури»⁴⁹. Словно «вторая натура» города, Везувий одновременно грозен и чарующ: и тут, и там, повинуясь необходимости, люди должны оказывать упорное сопротивление жизни: согнанные с насиженных мест очередной катастрофой, они снова и снова селятся на склонах Везувия, словно вознамерившись «провести здесь жизнь в беспечном забытьи благословенных трудов»⁵⁰.